— Утки, — мягко, округло произносит тот, в глубине комнаты.
Это слово еще не отзвучало, когда другой у окна снова обрушивает на него:
— Ты слышал, как они хихикают, утки? Все смеется над нами. Утки, женщины, несмазанные двери. Всюду притаился смех. О, подумать только, что смех существует на свете! И печаль существует, и бог Случай. И рев существует, миллионоголосый рев! Но мы отважны: и живем. Но мы отважны: и строим планы. И смеемся. И любим. Мы живем! Живем, не помня о смерти, а наша смерть предначертана с самого начала. Наперед. Но мы, несущие в себе смерть, — отважны: мы делаем детей, мы едим, мы спим. Любая минута, та, что была, — невозвратна. Необозрима любая, что настанет. Но мы отважные, мы отмеченные гибелью, — мы плаваем, мы летаем, мы переходим улицы и мосты. И мы покачиваемся на досках корабля, а наша гибель, ты слышишь, наша гибель уже ухмыляется за поручнями палубы, прячется под автомобилем, трещит в опорах моста. Наша неотвратимая гибель.
И мы, двуногие, мы, люди, человекозвери с толикой красного сока в жилах, с толикой тепла, и костей, и мяса, и мускулов, — мы это выдерживаем. Наше тление предрешено, неизбежно, а мы сажаем сады. Наш распад неотвратимо заявляет о себе, а мы строим. Наше исчезновение, наше небытие непреложно, установлено, неугасимо, наше небытие предстоит неминуемо, а мы есть. Мы еще есть. Мы, наделенные непостижимой отвагой, есть.
Случай, неучтимый, проигравшийся бог Случай, грозный, могучий случай, как пьяный, балансирует над нами, балансирует на крышах нашего мира. А под крышами живем мы, беззаботные со своей необъяснимой верой.
Два-три грамма мозга пришли в бездействие, два грамма спинного мозга взбунтовались: и мы в параличе. Мы полоумные. Окостеневшие. Несчастные. Но мы смеемся.
Сердце не пробило одного-двух ударов, и мы остались без пробуждения, остались без завтра. Но мы спим — доверчиво, крепко, по-звериному спокойно.
Мускул, нерв, сухожилие вышли из строя и: мы падаем. В бездну, в бесконечность. Но мы ездим, мы летаем и спесиво покачиваемся на досках кораблей.
И отчего мы такие, скажи, отчего? Отчего мы можем, должны быть такими — ни одни уста не раскроются, чтобы нам это объяснить. Навсегда это останется без ответа, без обоснования, без формы. Тьма. А мы? Мы есть. Все-таки есть, все еще есть. Ты подумай — мы все еще есть. Все еще, пойми ты, мы все еще есть.
Оба человека в комнате дышат. Мягко, спокойно один, быстро, судорожно другой, у окна. За окном город. Луна, как грязный яичный желток, плавает в черничном отваре ночного неба. Вид у нее протухший, и кажется, что она воняет. Такой больной выглядит луна. А вонь идет от каналов. От нескладного бесформенного моря домов, миллионами стеклянных глаз уставившихся в темноту. Но у луны вид такой нездоровый, что можно подумать — от нее идет этот запах. Нет, луна, пожалуй, слишком далека, и это все-таки каналы. Да. Это каналы, серо-черные блоки домов, сине-черные лакированные автомобили, желтые, жестяные трамваи, темные ржаво-красные товарные поезда, лиловые дыры сточных ям, мокро-зеленые могилы, любовь, страх — вот что наполняет запахами ночь. Вряд ли это луна, хотя вид у нее протухший, болезненный, и она, воспаленная, размякшая, плавает в звездно расцветшем небе. Слишком желтая для звездно расцветшего лилового неба.
Тот у окна, хриплый, торопливый, худой, видит эту луну, он видит и город под луной, и простирает руки из окна, и хватает город. И его голос скребет в ночи, как напильник.
— И еще этот город! — скребет голос от окна, — и еще этот город. Ведь он — это мы — резиновые покрышки, яблочная кожура, бумага, стекло, пудра, камень, пыль, улица, дома, гавань — все это мы. Всюду мы. Мы сами: давящий, огненный, холодный, возвышающий город. Мы, только мы — этот город. Только мы, без бога, без милосердия, мы — этот город.
И мы это выдерживаем, быть в городе, быть в себе, быть в окружающем нас. Быть гаванью, мы и это выдерживаем. Выдерживаем отбытия и прибытия, как истые жители портового города. Мы выдерживаем непостижимое: быть в ночи! В этой портовой ночи, где рука об руку движется ослепительно-пестрое и смертно-темное. В городской ночи, полной треска рвущегося шелкового белья и полной теплотою девичьей кожи. Мы выдерживаем эти одинокие ночи, штормовые ночи, лихорадочные ночи, карусельно-пьяные ночи, горлопанные, опустошающие ночи. Мы проживаем эти хмельные ночи над исписанной бумагой и под сенью кровоточащих губ. Мы их выдерживаем. Ты слышишь, мы проходим через них, и мы остаемся живы. И любовь, кроваво-красная любовь есть в этих ночах. И она причиняет боль — иногда. И она лжет — всегда, любовь. Но мы любим всем, что есть у нас.