И ужас, страх, отчаяние, безвыходность тоже есть в этих мучительных ночах — за нашими мокрыми от водки столами, у наших расцветших постелей, на наших захлестнутых песней улицах. Но мы смеемся. Живем всем, что есть у нас, всем, чем можем жить. Всем, что есть мы сами.
И мы неверующие, мы оболганные, растоптанные, потерянные, мы, от которых никто ничего не ждет. Мы разочаровавшиеся и в боге, и в любви, мы опившиеся горечью: мы каждую ночь ждем восхода солнца. При каждой лжи мы ждем правды. Мы верим каждой новой клятве в ночи, мы жители ночи. Мы верим в март, верим в него посреди ноября. Мы верим в наше тело, в эту машину, в ее «и завтра быть», в ее «и завтра функционировать». Мы верим и горячее знойное солнце среди сложной бури. В жизнь мы верим, мы среди смертей. Таковы мы, лишенные иллюзий, с грандиозными немыслимыми мечтами в мозгу.
Мы живем без бога, без прочности, в пространстве, без обещаний, без уверенности — выброшенные, выбракованные, потерянные. Не зная дороги, стоим мы во мгле, без лица стоим в потоке носов, ушей и глаз. Без эха стоим в ночи, без опоры на ветру, без окон, без дверей, открытых для нас. В безлунной, беззвездной тьме, обманутые жалкими чахоточными фонарями. Мы без ответа. Без «да». Без родины и твердой руки, бессердечные, окутанные мглой. Преданные во власть тумана, во власть неумолимого дня и ночи, у которой нет для нас ни окон, ни дверей. Во власть того, что в нас, и того, что вокруг нас. Безраздельно, безнадежно. И мы смеемся. Мы верим в утро. Но мы его не знаем. Мы вверяемся утру, мы на него уповаем. Но никто его нам не обещал. Мы зовем, молим, призывая утро. Но никто нам не отвечает.
Тощая, долговязая, сутулая химера у окна барабанит пальцами по стеклу:
— Вот! Вот! Вот! Вот! Город. Фонари. Женщины. Луна. Порт. Кошка. Ночь. Распахни окно, кричи в темноту, заклинай, плачь, вой обо всем, что тебя мучит и сжигает: ответа нет. Молись! — ответа нет. Ругайся! — ответа нет. Вопи из окна на весь мир о своих страданиях! — ответа нет. Нет, нет, нет ответа!
За окном город. За окном ночь с запахом девушек и мусорных урн. А дом стоит на улицах города, дом с комнатой и теми двумя в ней. С комнатой и двумя людьми. Один из них стоит у окна, он уже глотку себе прокричал, взывая к другу в сумеречной глубине комнаты. Он долговязый, узкий, пылкий, с хриплым голосом привиденья, кривоплечий, мучающий, опустошающий, самозабвенно увлеченный. И виски у него синевато-мягкие и мокро-блестящие, как освещенные луной крыши за окном. Другой сидит в невозмутимой глубине комнаты. Широкий, белокурый, бледный, басовитый. Он прислоняется к стене, изнемогший, испепеленный химерой у окна. Но вот его мягкий округлый голос устремляется к другу:
— А какого черта ты, спрашивается, не вешаешься, безнадежная, сумасбродная, иссохшая, истлевшая жердина, а! Крыса несчастная! Брюзгливый сопляк! Червь, размалывающий дерево в муку. Могильный червь, напоминающий о смерти. В керосин бы тебя окунуть, тряпка вонючая. Вешайся, слабоумный, пьяный выродок. Почему ты еще не повесился, всеми покинутый, пропащий, отвергнутый вахлак, говори же.
Голос его полон тревоги, добр и мягок даже во всех этих проклятиях.
Но долговязый не дает ему опомниться, деревянный, грубый, резкий голос снова гонится за тем у стены. Грубо, резко налетает на того у стены, высмеивает его, удивляет:
— Вешаться? Мне? Я — и вешаться, бог ты мой! Неужто ты не понял, так и не понял, что я люблю эту жизнь? Бог мой, это мне-то на фонарь! Выпить, выхлебать, вылакать, высосать, выглодать хочу я эту дивную, горячую, бессмысленную, бешеную, непостижимую жизнь! Мне ее прозевать? Мне? Повеситься? Ты мне предлагаешь на фонарь? Мне? Мне ты это говоришь?
Бледный молодой человек, спокойно стоящий у стены, катит свой округлый голос обратно к окну:
— Но, мальчик, старина, человече: почему же ты живешь?
А тощий хрипло выкашливает:
— Почему? Почему я живу? Может быть, назло? Только назло? Назло смеюсь, и ем, и сплю, и снова просыпаюсь. Только назло. Назло и детей произвожу на свет, на этот свет! Девушкам лживо вговариваю любовь в сердце и в бедра, а потом даю им почувствовать правду, пугающую, ужасную правду. Правду — эту мерзкую, бескровную, вислогрудую, измызганную шлюху! Строить корабль, работать лопатой, писать книгу, кидать уголь в топку паровоза, пить водку. И все назло! Со зла. Да: жить! Но назло! Отказаться, повеситься: мне? А завтра это может случиться, уже завтра может произойти, в любую минуту может настать.