Совсем тихо каркает теперь темный, тот, у крестовины окна, не всезнающий, но обо всем догадывающийся. А белокурый в глубине комнаты, округлый, надежный, здравомыслящий, спрашивает:
— Что? Что произойдет? Что настанет? Кто? Где? Никогда еще ничего не случалось, слышишь ты, никогда!
А другой отвечает:
— Нет, ничего не произошло. Ничего. Мы все еще глодаем кости, живем в норах деревянных и каменных. Ничего не случилось. Я знаю. Но разве не может случиться в любой день? Сегодня, вечером? Послезавтра? Возможно, на первом углу. В ближайшей постели. На другой стороне. Потому что когда-нибудь ведь оно должно прийти, нежданное, чаянное, великое, новое. Событие, тайна, разгадка. Когда-нибудь, возможно, последует ответ. И его, его мне прозевать? Нет, дорогой, нет и нет. Никогда и ни за что! Разве ты не чувствуешь, что может что-то произойти? Не спрашивай: что? Разве ты сам не чувствуешь этого? Не чаешь этого в себе? Вне тебя? Потому что оно придет, слышишь, может быть, уже пришло. Где-то. Неопознанное. Тайное. Возможно, нам это откроется нынешней ночью, завтра в полдень, на следующей неделе, на смертном одре. Или мы ополоумели? Преданные во власть смеха в нас и над нами? Печали, слезам, реву страхов и ночей. Преданные во власть… Возможно? Возможно. Потерянные — возможно? Мы останемся без ответа? Или мы, мы сами этот ответ? Может быть, мы носим его в себе, ответ, как и смерть. Ну скажи же! Или мы, в конце концов, носим его в себе, этот ответ, как и смерть. С самого начала? Носим в себе ответ и смерть. От нас зависит, будет ответ или не будет. В конце концов мы преданы во власть самих себя. Только себя? Скажи, что это так, скажи. Мы сами и есть ответ? Мы преданы во власть самих себя? Да? Да? Скажи.
Обеими руками, изогнутыми, тощими, огромными, держится долговязый, пламенный призрак, темный, хриплый, шепчущий, за крестовину окна. Белокурый прячет свой сытый округлый голос обратно в живот. Спрашивающий у окна уже своим вопросом ответил себе. Дыханье одного своим теплом переходит в дыханье другого. Их крепкий добрый запах, запах коня, табака, кожи и пота, наполняет комнату. Наверху на потолке штукатурка медленно высветляется, пятно за пятном. За окном луна, фонари и звезды стали бледными, бледными. Без блеска, без смысла, слепые.
А за окном город, смутный, темный, грозный. Город: огромный, жестокий, добрый. Город: немой, гордый, каменный, бессмертный.
А за окном, на краю города, в морозной чистоте и прозрачности, встает новое утро.
Перевод Н. Ман.
ПОКОЛЕНИЕ БЕЗ ПРОЩАНЬЯ
Мы — поколение без привязанностей и без глубин. Наша глубина — бездна. Мы — поколение без счастья, без родины, без прощанья. Наше солнце — скудно, наша любовь — жестока, наша юность не ведает юности. И еще мы поколение без границ, без удержу и без присмотра — мы вытолканы из манежика детства в жизнь, которую они нам уготовили и за которую нас презирают.
Но бога они нам с собой не дали, не дали бога, который утишил бы наше сердце, когда его обвевают все ветры мира. Итак, мы поколение без бога, ибо мы поколение без привязанностей, без прошлого, без признания.
И ветры этого мира, которые сделали бродягами наши ноги, бредущие по его раскаленным или в рост человека заснеженным дорогам, сделали нас поколением без прощанья.
Мы — поколение без прощанья. Мы не можем прощаться, не смеем, ибо нашим бродяжьим сердцам на путаных дорогах этого мира пришлось бы вечно прощаться. Разве на одну ночь может испытать привязанность сердце, если оно знает, что утром уже пора прощаться? Можно ли выдержать это прощанье? Можно ли нам снести все прощания, как сносите вы, другие? Вы упиваетесь ими до самой последней секунды, а наши слезы стали бы потоком, который не удержать никаким плотинам, даже если они построены праотцами.
У нас достанет сил пережить прощанье, подстерегающее нас на каждом километре пути, как вы его пережили.
Не думайте, что у нашего сердца нет голоса, оттого что оно молчит о своих привязанностях, а не ведает прощаний.
Если бы наши сердца, подобно вашим, обливались кровью при прощаньях, печалясь, стараясь найти утешение, а имя нашим прощаньям — легион, то так огромен и страшен стал бы крик наших измученных сердец, что вы, по ночам, сидя в постели, молились бы о боге для нас.
Поэтому мы поколение без прощанья. Прощанья мы не ведаем, уходя, мы оставляем девушку спящей, не допускаем его, отказываем в нем себе и той, с которой надо было бы попрощаться. Мы крадемся прочь, как воры, неблагодарно благодарные, берем с собою любовь, а прощаньем пренебрегаем.