И сколько же у нас встреч, встреч недолгих и без прощанья; мы как звезды. Приближаемся друг к другу, стоим рядом две-три световые секунды и снова друг от друга отдаляемся: без следа, без привязанности, без прощанья.
Мы встречаемся под стенами Смоленского собора, мы — мужчина и женщина, — а потом крадемся в разные стороны. Мы встречаемся в Нормандии, как дети и отцы, — а потом крадемся в разные стороны.
Встречаемся ночью у финского озера, мы — влюбленные, — а потом крадемся в разные стороны.
Встречаемся в вестфальском имении, мы — счастливые, выздоравливающие, — а потом крадемся в разные стороны.
Встречаемся в городе, в подвале, мы — голодные и усталые, задаром спим крепко и вволю, — а потом крадемся в разные стороны.
Мы встречаемся на белом свете, мы, человек с человеком, а потом крадемся в разные стороны, ибо нет у нас привязанности, нет пристанища, нет прощанья. Мы — поколение без прощанья, оно крадется прочь, как вор, страшась крика собственного сердца. Мы — поколение, которое не возвращается домой, ибо нет у нас дома, не к кому нам вернуться, нет никого, кто сберег бы наше сердце, — так стали мы поколением без прощанья, поколением, которое не возвращается домой.
Но мы — поколение прибытия. Возможно, что нам суждено прибыть на новую звезду, в новую жизнь. Прибыть под новое солнце, к новым сердцам. Возможно, нам суждено торжественно прибыть к новой любви, к новому смеху, к новой жизни.
Мы — поколение без прощанья, но мы знаем, что все прибытия принадлежат нам.
Перевод Н. Ман.
ПОЕЗДА ДНЕМ И НОЧЬЮ
Водные дороги, шоссейные дороги слишком медленны для нас. Слишком извилисты. Потому что мы хотим домой. Мы не знаем, где это: до́ма. Но хотим туда. Водные дороги, шоссейные дороги слишком извилисты для нас.
А по мостам, по насыпям пыхтят, тарахтят поезда. Сквозь черно-зеленое дыханье леса и затканный звездами занавес ночей фырчат товарные поезда, туда-туда, в неустанной друг-за-дружке колес. Проносятся над нескончаемыми шпалерами шпал. Неудержимо. Непрестанно: поезда. Громыхают по дамбам, стучат по мостам, рывком вырываются из туманов, меркнут в сумерках, гулко гудят в ночи: товарные поезда, что-то бормочущие, торопливые, но и медлительные, неспокойные, они как мы.
Они как мы. Криком, выспренне, величаво возвещают о себе из дальних далей. И потом налетают грозой, словно прокатившись по невесть каким мирам. При этом они все похожи и все неожиданны, внезапны. В мгновенье ока, не успеешь понять, чего им надо, они уже сгинули. И вокруг — словно не было их. Только сажа да сожженная трава метят их путь. А потом они прощаются, немножко меланхолично, криком прощаются уже из невообразимо дальней дали. Как мы.
Некоторые из них поют. Рокочут, стрекочут сквозь наши счастливые ночи, и мы любим их монотонное пенье, их обещающий ненасытный ритм: до-мой, до-мой, до-мой. Или рыщут по спящей стороне, волком воют на заброшенных полустанках, где тускло-сонно тлеют огни: завтра Брюссель — завтра Брюссель. Или знают еще больше, пиано, только для тебя, а те, что рядом сидят, уже не слышат пиано: Улла ждет — Улла ждет — Улла ждет. Но есть среди них и равнодушные, они нескончаемо длинны и мудры, и ритм у них тяжелый, как поступь старого грузчика. Они ворчат, урчат что-то себе под нос и невиданными цепями ложатся на землю, освещенную луной, бескрайние в своем великолепии, и в своем волшебстве, и в своей красочности под бледной луной — коричнево-красные, черные или серые, голубые и белые: товарные вагоны — двадцать человек, сорок лошадей, угольные вагоны — от них непостижимо разит дегтем и духами, дровяные вагоны — они дышат лесом, цирковые вагоны — голубые, с храпящими атлетами и перепуганными зверями внутри, холодильные вагоны — полные гренландского холода и гренландской белизны, пропахшие рыбой. Они безудержны в своей роскоши и, как драгоценные цепи, лежат на стальных рельсах, как чудные редкостные змеи, извиваются в лунном свете. И они рассказывают тем, что по ночам живут только слухом, слухом находятся в пути, больным и заключенным, о непостижимой широте мира, о его сокровищах, о его сладостности, его концах и бесконечностях. И нашептывают тем, кто не спит, добрые сны.
Но есть среди них жестокие, неумолимые, грубые; без мелодии гремят они в ночи, биенье их пульса остается в ушах, потому что оно тяжело и безобразно, как дыханье злого астматического пса, который гонится за тобой: вперед-вперед — назад нельзя — навек-навек. Или еще угрюмее вращаются колеса: все миновало — все миновало. Их песня не дает нам спать и беспощадно вспугивает от сна мирные деревни справа и слева, так что псы там хрипнут от ярости. А колеса вращаются, крича и всхлипывая, жестокие, неподкупные, под блеклыми звездами, и даже дождь не смягчает их. В их крике кричит тоска по родине, потерянное, покинутое — всхлипывает неотвратимое, разлученное, случившееся и еще неведомое. И они глухо отстукивают ритм пагубный и безутешный по залитым луною рельсам. И тебе не забыть их.