— Ты же не знаешь, какова я, — крутилась она вокруг него.
— Знаю, — отвечал он, — как все.
— Ты жираф, долговязый, упрямый жираф! Ты ведь даже не знаешь, какой у меня вид.
— Голодный, — сказал он, — раздетый и размалеванный, как у всех.
— Ты долговязый и глуповатый, слышишь, жираф, — прохихикала она еще ближе, — и все-таки ты милый. И сигареты у тебя есть. Пойдем, мальчик, ночь на дворе.
Тогда он взглянул на нее и рассмеялся.
— Ладно, — сказал он, — ты получишь сигареты, а я тебя поцелую. Ну, а если я дотронусь до твоего платья, что тогда?
— Тогда я покраснею, — сказала она, и ее ухмылка показалась ему пошлой.
Товарный поезд загорланил на путях. И внезапно замолк. Скупой свет от огонька последнего вагона медленно рассеялся впотьмах. Кряхтя, охая, спотыкаясь — мимо.
И он пошел с ней.
Потом были руки, лицо, губы. Но все лица истекают кровью, думал он, кровь сочится изо рта, а все руки держат ручные гранаты. Но тут он почувствовал запах косметики, и ее рука сжала его худую руку повыше локтя. Раздался стон, упала стальная каска.
— Ты умираешь, — крикнул он.
— Умирать? Это бы еще куда ни шло, — вскрикнула она.
И снова надвинула на лоб каску. Ее темные волосы тускло блестели.
— А, твои волосы, — прошептал он.
— Ты останешься? — спросила она тихонько.
— Да.
— Надолго?
— Да.
— Навсегда?
— Твои волосы пахнут, как влажные ветви, — сказал он.
— Навсегда? — переспросила она.
И вдруг из дальней дали: близкий огромный крик. Рыбий крик, крик летучей мыши, крик навозного жука. Неслыханный животный крик паровоза. Уж не зашатался ли поезд на рельсах от страха перед этим криком? Никогда не слыханным новым желто-зеленым криком под побледневшими созвездиями. Звезды не зашатались ли от этого крика?
Он распахнул окно, так что ночь холодными руками схватила его обнаженную грудь, и сказал:
— Мне надо идти.
— Останься, жираф! — Ее рот мучительно-красно мерцал на белом лице.
Но жираф уже шагал гулкими шагами по мостовой. А позади него серо-лунная улица вновь замолкала, вновь замыкалась в свое каменное одиночество. Окна были как-мертвые, уже остекленелые, глаза пресмыкающихся. Занавеси, словно отяжелевшие от сна, тайно трепещущие веки, тихонько развевались. Покачивались. Покачивались белые, мягкие, тоскливо кивая ему вслед.
Оконная створка мяукнула. На грудь ей повеяло холодом. Когда он оглянулся, за стеклом виднелся слишком красный рот. Жираф, плакал он.
Перевод Н. Ман.
МИМО, МИМО
Иногда он встречался с самим собой. Кривоплечий, неслышными шагами шел себе навстречу, волосы у него были слишком длинные, закрывали одно ухо; пожимая себе руку, не очень крепко, он говорил:
— Здравствуй.
— Здравствуй. Ты кто?
— Ты.
— Я?
— Да.
Тогда он говорил сам себе:
— Почему ты кричишь временами?
— Это зверь.
— Зверь?
— Зверь — голод.
Тогда он спрашивал себя:
— Почему ты так часто плачешь?
— Это зверь! Зверь.
— Зверь?
— Зверь — тоска по родине. Он плачет. Зверь — голод кричит. А зверь я — он удирает.
— Куда удирает?
— В ничто. Нет прибежища в бегстве. Повсюду я встречаю себя. Большей частью по ночам. Но приходится удирать все дальше. Зверь-любовь хватает тебя, но зверь-страх лает под окном, за которым ждет девушка и стоит ее кровать. Потом хихикает дверная ручка, и ты удираешь. И опять гонишься за собой. В брюхе у тебя зверь-голод, в сердце зверь-тоска. И нет прибежища в бегстве. Все время натыкаешься на себя. Всюду. От себя не убежишь.
Временами он встречался с собою. А потом опять удирал. Свистя проходил мимо окон и кашляя мимо дверей. А временами чье-то сердце, чья-то рука удерживала его на ночь. Или рубашка, соскользнувшая с плеча, с груди, с девушки. Временами одна из них удерживала его на ночь. И тогда среди поцелуев он забывал о другом, которым был сам, если девушка всей душой льнула к нему. И смеялась. И страдала. Хорошо, когда рядом было такое существо с длинными волосами в светлом белье. Или некогда светлом, да еще в цветочках. А если у нее была вдобавок губная помада, совсем хорошо. Пестрое что-то поблизости. И в темноте хорошо, если кто-то прильнет к тебе, тогда темнота не так огромна. И тогда не так холодно в темноте. Губная помада тогда рисует маленькую печурку на ее губах. Пышущую жаром. Как это хорошо в темноте. А белья тогда совсем не видно. Как-никак возле тебя человек.