Когда он в своих взволнованных объяснениях дошел до этого пункта, оба его товарища разразились громовым хохотом. Хохотали до упаду. Злорадным, неприязненным, жестяным хохотом хохотал маленький брюнет у окна. И вульгарно, животно, добродушно ревел грязно-пепельный атлет и кулаками барабанил по столу. Вперемешку с гоготом и ревом они объяснили ему, что Биллбрук — это часть города, часть города Гамбурга. Да, да, часть Гамбурга зовется Биллбрук. Они как-никак уже целый год живут в Гамбурге. Можно сказать, здешние старожилы, почти что аборигены и, конечно, не могут этого не знать.
И Биллу Бруку, фельдфебелю военно-воздушных сил из Хоупдейла, пришлось им поверить. Пришлось, несмотря на их гогот, потому что они сунули ему под нос план города, да еще жирно подчеркнули и обвели синим карандашом ту часть Гамбурга, которая звалась Биллбрук. Когда он это увидел и понял, он почувствовал нечто вроде гордости. Без всяких к тому оснований, разумеется. Но он об этом не думал. Он разрешил себе втихомолку немножко погордиться своим именем. И не ставил себе этого в упрек. Не каждый ведь день случается жителю Хоупдейла переплыть океан и здесь, в Гамбурге, увидеть свое имя в великолепии блестящих черных букв на белой эмалевой доске. Вот он и разрешил себе немножко гордости и заодно отличного настроения. Это настроение нашло на него неожиданно, едва только он заметил, что, возгордившись, начисто позабыл испуг. Он уже видел себя в Хоупдейле: он стоит в кухне и от радости и смеха треплет прическу матери. Он уже слышал, как смеется весь дом в Хоупдейле, как до самой хоупдейлской гавани смеются, когда он станет рассказывать о части города, именующейся Биллбрук. То-то будет смеху, ахов и охов. А своих коров он вдарит кулаком под ребра и скажет, что они-де тоже могут малость погордиться. Непременно так сделает. И оттого, что он так сделает, он в этот вечер долго не мог уснуть.
Отличного настроения и гордости хватило до завтрашнего дня. Утром фельдфебель уже только удивлялся. После обеда он было попробовал украдкой сунуть в карман план города. Но тот, сосед с жестяным смехом, заметил его хитрость. И задребезжат, как пустая консервная банка на ветру: «На экскурсию собрался, а? Билл Брук отправляется на пикник в Биллбрук. Иди, иди, парень, может, они сделают тебя почетным гражданином. Или тебе туда неохота? Неохота в свою часть города? А? Смотри, как бы там тебя в бургомистры не выбрали. Господин Билл Брук из Биллбрука. Всего тебе наилучшего, от души желаю: всего наилучшего!» И он так бесстыдно прокатил по комнате свой жестяно-консервный, злорадный смех, что громовый, органный гогот его белобрысого товарища, казалось, только скромно пророкотал где-то на полу. Билл Брук с ухмылкой посмотрел на обоих. Провел средним пальцем по своим ржавым усикам, вытер слезу, от смеха навернувшуюся на глаза и повисшую на густых, как щетка, ресницах. Сказал:
— Что ж, до вечера. Пойду прогуляюсь по своим кварталам. Всего вам! — и вместе со своей гордостью и отличным настроением пошел к двери.
Несколько мгновений он радовался озеру, расположенному посреди сумасшедшего города, отдельные части которого носят имена добропорядочных людей из Хоупдейла в Канаде. Даже его именем зовутся. Он потянул носом. Эге, водой пахнет. Соленой, разобрался он. Великолепный город, подумал он и повернулся. Посмотрел на прикрытое облаками солнце, на серое гамбургское солнце. И решительно двинулся вперед. Я правильно иду, сказал он, на ост-зюйд-ост. И зашагал бодро и уверенно.
День был теплый и серо-золотистый. Серые гамбургские облака висели в небе. Билл Брук шагал на юго-восток. Он был в отличнейшем настроении, и серо-золотистое солнце светило ему в спину. Через час он вытащил из кармана план. Сравнил пройденный путь с тем, который ему оставалось пройти. На него понадобится еще добрых два часа. Он ошибся. В чужом городе вперед продвигаешься не так быстро, как хочется. План города скрылся в кармане, и Билл Брук стал опять смотреть на юго-восток. Он вдыхал добрую золотистую серость летнего гамбургского дня.