«Ну и что с того, что я чувствовал страх перед лицом десяти тысяч плоскоголовых с расплющенной грудью. Ох, а теперь на меня наступают дома. Со светлыми теплыми окнами и круглоголовыми, живыми людьми». Билл Брук остановился и вздохнул глубоко, жадно, словно до этого часами задерживал дыханье. И ночной ветер, обвевавший его дыханьем мертвецов, стал теплым, родным, как дыханье большого серого зверя. И зверь, дышавший теплом, звался Гамбург. И его дыханье пахло комнатными цветами, только что политыми палисадниками, ужином, распахнутыми окнами, людьми. Пахло жизнью, теплом, как дыханье коровы, как дыханье лошади вечером в стойле.
На углу около какого-то дома даже сидела собака, спереди словно бы и такса, сзади — терьер, и восторженно била хвостом слева направо по каменным плитам тротуара. Дойдя до угла, канадец обнаружил причину восторга собачьего хвоста. Причина эта была тринадцатилетняя девочка, игравшая в мяч. Она била им об стену через плечо и, быстро повернувшись, принимала на грудь, когда он отскакивал от стены. В сумерках мяч, вероятно, казался собаке каким-нибудь таинственным, дразнящим зверем. А мяч с легким стуком упруго прыгал от стены на грудь тринадцатилетней девочки, оттуда сюда. И заодно с ним двигался собачий хвост: стена — грудь. Стена — грудь. Стена — грудь.
«Мила, — подумал человек, вернувшийся из мертвого города. — Очень мила. Но лет через пять она уже не будет этого делать. Из-за грудей. Ей тогда будет уже восемнадцать. А может, и двадцать».
Он вслух рассмеялся своим мыслям. И двинулся дальше. Большими уверенными шагами двинулся в живой город.
Когда час спустя Билл Брук стоял в ванне и по его спине стекали струйки ледяной воды, вошел маленький брюнет со своим жестяным смехом, растопырив руки, остановился в дверях и звенящим голосом крикнул:
— Эге, старик, да ты, верно, в дерьме вывалялся, что сразу побежал мыться? Грязную связишку заимел, а? Или тебя в твоей части города грязью забросали?
Он корчился от смеха, словно кишки ему жгла скверная водка. Билл Брук бросил в него мылом и засмеялся:
— Нет, только прошвырнулся немножко в мертвый город и провел сеанс бокса с десятью тысячами мертвецов. И у всех одна нога ампутирована. Подумай только, все одноногие!
Глаза у черноволосого с жестяным смехом неимоверно округлились, а рот глупо открылся.
— Ага, — пророкотал он, — вот оно что, вы, видать, выпили!
Успокоившись, он зевнул и скрылся в соседней комнате. Вскоре Билл Брук услыхал могучий, мужественный храп обоих приятелей.
Тогда он подошел к столу, откинул скатерть и прикрыл ею лампу, чтобы те не проснулись. Взял лист бумаги. Он долго сидел перед чистым листом, уставясь на лампу. Он хотел написать о Биллбруке, о части города, называющейся Биллбрук, о телефонной будке, афишной тумбе, о фонаре. Он хотел написать о двух рыболовах с тремя ногами, о сигаретах в воде и о траве, о все заполонившей зелено-серой траве большого города. О пальцах мертвецов хотел он написать, о мертвом городе и десяти тысячах его жителей, раздавленных, расплющенных. О мертвом городе хотел он написать и о девочке с мячом. Об этом хотел написать. Написать домой, в Канаду, в Лабрадор. Но ни слова об этом не написал. Ни слова не написал о мертвом городе. А написал о Хоупдейле, о ветре в Хоупдейле, о порте в Хоупдейле и о воде в Хоупдейле. Он смотрел на лампу. А потом приписал еще одну фразу: «По-моему, не такая уж это беда, что обе коровы околели». Вот что он написал. И еще: «Ей-богу, не такая уж беда!» Он послюнявил конверт и сказал: «Ну и бог с ними, с этими коровами».
Он встал и потушил свет. Потом подошел к окну и выглянул в ночь. Чуть поодаль звезды мерцали в Альстере. И сама речка покоилась во мраке. Внезапно задребезжали стекла. Мимо проезжала колонна тяжелых грузовиков. Их огромные желтые глаза блестели в ночном тумане. Их моторы ревели, как стадо разъяренных слонов. Окна дребезжали таинственно и взволнованно.
«Хорошо. Хорошо!» — прошептал канадец, прижимаясь горячим лбом к холодному стеклу.
«Хорошо, что все такое живое здесь. Здесь и в Хоупдейле».
И он неторопливо отошел от окна. Стекла дребезжали таинственно и взволнованно.
Перевод Н. Ман.
ЭЛЬБА
Слева Гамбург. Там, где густая дымка. Дымка от прорвы шумов, от людей, работы, от всего, чем полон Гамбург.
Напротив Финкенвердер. Но Финкенвердер совсем маленький, ведь он там, за рекой. А «там» — это уже достаточно далеко. Справа еще осталось несколько домиков, кое-где даже улица, а не то просто канава. Отсюда уж и до Северного моря рукой подать. И снова густая дымка от массы воды, которую мы там видим.