Так это выглядит слева, напротив и справа. Гамбург, Финкенвердер и Северное море. А сзади?
Сзади луга и кое-где рощи. На лугах и в рощах коровы, коровьи лепешки, туман, ночь. И еще кролики, солнце, вереск и грибы. Местами — соломенные крыши, навозные кучи, лисьи норы, лужи, извилистые тропинки. Вот, собственно, и все. Дальше — Дания.
Наверху небо, в небе звезды. Под ним Эльба. В Эльбе звезды те же, что и в небе. Быть может, мы не так уж далеки от неба здесь, в Бланкенезе. И в Бармбеке, в Бремене, в Бристоле, в Бостоне, в Бруклине. И прежде всего — в Бланкенезе. Но надо, конечно, видеть звезды, плавающие внизу — в Эльбе, в Днепре, в Сене, в Хуанхэ, в Миссисипи.
А Эльба? Эльба воняет. Как все сточные воды большого города: картофельными очистками, мылом, застоялой водой из цветочных ваз, брюквой, ночными горшками, хлоркой, пивом и еще рыбой и крысиным дерьмом. Вот чем она воняет, Эльба. Эдакая вонь бывает только у сточной воды многомиллионного города. Ибо нет вони на свете, которой бы она не воняла.
Но те, что ее любят, те, что вдали от нее, те, что по ней тоскуют, говорят: она пахнет. Пахнет жизнью. Пахнет родиной на злополучном этом шарике. И Германией пахнет. И еще пахнет всей необъятностью мира. И они шепчут: Эльба. Шепчут нежно, с тоскою, со сладострастием, словно девичье имя. Вот так: Э-льба!
Когда-то существовали исполинские суда. Пароходы, витрины, дворцы, они отваживались прощаться высокомерно, без слез. Вечерами они стояли на реке, словно гигантские жилые кварталы, словно дерзко сконструированные, устремленные ввысь небоскребы: лениво, пресыщенно, устало покачиваясь у набережных, охваченных ночной суетою. Когда-то существовали эти циклопические плавучие муравейники, освещенные миллионами светлячков, уютно, радушно и ненавязчиво, то зелеными, то красными огоньками, то добела раскаленными. Они могли позволить себе безумное дерзкое прибытие под грохот духовых оркестров. Прибытие и отбытие: бодрая духовая музыка. Так было когда-то. Вчера.
Уходили они в бескрайние просторы морей, полные тоски по дальним далям, полные отваги и силы — или возвращались, овеянные дыханием всего мира, груженные товарами всего мира, умудренные его мудростью, вдосталь наплававшись по прудам меж материков, они все равно храбро входили в воды Эльбы, титаны, влекомые пыхтящими буксирами вздымаясь и блестя в чаду баркасов, — неприступные крепости, горные вершины, исполненные высокомерия. И всегда-то тысячи их круглых глаз светились хвастливой отвагой. А в медных жерлах духовых инструментов трепетал избыток радости. Слишком много силы с хрипом и сопеньем, со стуком и дымом рвалось из горделивых труб, свистящим паром выходило из их пастей, разинутых как у карпов. Хохочущая, веселящаяся, жизнерадостная Эльба. Так было когда-то. Вчера.
Но бывает время, что серее гамбургской серой дымки нависает над древней и вечно юной Эльбой, время, когда мужество, и радость, и сила остаются в море, исчезают без следа возле чужих, холодных, пустынных берегов. Тогда никому уже не нужны ни радость, ни мужество, ни сила.
В это чадно-серое, туманно-серое, всемирно-серое время маленькие, белые раздутые останки людей выбрасывает на желто-серый грязный песок Бланкенезе или Чертова моста. Иной раз случается, что распухнувшие, воняющие рыбой утопленники, уже непохожие на людей, шушукаются в камышах Финкенвердера или Моорбурга. И еще случается в эти серые дни, что любящие, нелюбимые, отчаявшиеся, усталые, жаждущие смерти, решившиеся покончить с жизнью, ибо иссякла в них отвага жить — безрадостные и бессильные, одинокие, единственной подругой которых осталась Эльба, единственной волей — воля к смерти, — что они в эти серые ночи, хмельные от вод Эльбы, вконец одурманенные ее водами, глухо, грозно, гулко стукаются о понтонные мосты Альтоны, о десантные мосты. Ритмично шлепаются о них, монотонно, равномерно, как дыханье. Ибо течение Эльбы, ее дыханье стало теперь их ритмом — вода Эльбы стала их кровью. В серые ночи холодные, белые, как известь, трупы, словно стеная, прикасаются к камням набережной Кельбранда и мола в Атабаске. Единственный духовой инструмент, сопровождающий их в смерть, — крики чаек, что похотливо и алчно вьются над человекорыбами. Так бывает в серые времена.
Гигантские ящики, жаждущие новых морей, огромные жилые дома, одержимые страстью к океану, дворцы, знающие толк в морских ветрах, полные отбытий и прибытий под оглушительный гром толстобрюхих духовых инструментов.