Головы на небе исчезли. Стерлись, как кляксы. Бесследно. Только небо осталось со своим неимоверным отстоянием.
Иисус сел, теперь верхняя часть его туловища немного торчала над могилой. Издали это выглядело так, словно он по грудь зарыт в землю. Но он оперся левой рукой о край могилы и встал. Стоял в могиле и с грустью смотрел на свою левую руку. При вставанье заштопанная на среднем пальце перчатка опять разорвалась. Из дырки выглядывал красный замерзший кончик пальца. Иисус смотрел на свою перчатку и грустил все больше. Он стоял в слишком плоской могиле, дышал теплым туманом на голый мерзнущий палец и тихо говорил:
— Я отказываюсь.
— Ты что? — вытаращились на него те, что заглядывали в могилу.
— Я отказываюсь, — снова и так же тихо проговорил Иисус и сунул в рот голый застывший палец.
— Вы слыхали, унтер-офицер, Иисус отказывается.
Другой, унтер-офицер, отсчитывавший подрывные шашки, пробурчал:
— Как так? — Он выдохнул бледный туман прямо на Иисуса.
— Как, как так?
— Нет, — повторил Иисус, — не могу больше.
Он стоял в могиле, и глаза у него были закрыты. Солнце делало снег нестерпимо белым. Глаза у Иисуса были закрыты, и он говорил:
— Каждый день опробовать могилы. Каждый день семь или восемь могил. А вчера так даже одиннадцать. И каждый день людей запихивают в могилы не по росту. Потому что могилы слишком малы. А люди иной раз совсем окостеневшие, согнутые в три погибели. И скрип стоит отчаянный, когда их втискивают в тесные могилы. Земля-то твердая, ледяная и до того уж неудобная. А им всю смерть это терпеть. Не могу я больше, не могу слышать этот скрип. Словно стекло давят. Словно стекло.
— Заткнись, Иисус! И вылезай из ямы, живо! Нам надо еще пяток могил выкопать. — Туман яростно метнулся от губ унтер-офицера к Иисусу.
— Нет, — отвечал тот и выпустил два тонких штриха тумана из ноздрей. — Нет. — Он говорил очень тихо, и глаза у него были закрыты. — Могилы еще и слишком плоские. Весной кости везде повылезут из земли. Когда таять начнет. Везде будут кости торчать. Нет, не хочу больше. Нет, нет и нет. И всегда я. Всегда я должен влезать в могилу, опробовать. Один я. Мне это уж и во сне стало видеться. Мне мерзко, понимаете ли, мерзко, что всегда только я должен определять пригодность могил. Всегда я. Один я. А потом мне это еще снится. Мне мерзко вечно залезать в могилы. И всегда один я.
Иисус снова посмотрел на свою рваную перчатку. Он вылез из плоской могилы и шагнул четыре шага к темневшей поодаль куче. Это была куча трупов. Они так переплелись и перепутались, словно смерть застигла их во время бешеной пляски. Иисус тихонько, осторожно положил свою кирку рядом с кучей мертвых тел. Он мог бы и швырнуть ее, кирке бы это не повредило. Но он положил ее тихонько и осторожно, словно боясь кому-нибудь помешать, разбудить кого-нибудь. Сохрани боже, разбудить. Не из одного уважения, из страха тоже. Из страха, сохрани боже, разбудить. Затем он пошел, не обращая внимания на двоих других, мимо них пошел по скрипучему снегу в деревню.
Отвратительно скрипит снег, точь-в-точь как… ну точь-в-точь. Он высоко поднимал ноги и переступал, как птица, лишь бы не было этого скрипа.
Сзади заорал унтер-офицер:
— Иисус! Немедленно вернуться! Я вам приказываю! Немедленно продолжать работу!
Унтер-офицер орал, но Иисус не оглянулся. Он, как птица, переступал по снегу, как птица, лишь бы не было этого скрипа. Унтер-офицер орал, но Иисус не оглянулся. Только руки его дернулись, словно он говорил: тише, да тише вы! Сохрани боже кого-нибудь разбудить! Больше я не хочу. Нет. Нет. Всегда я. Один я. Он становился все меньше, меньше, покуда не исчез за сугробом.
— Я должен доложить о нем. — Унтер-офицер выпустил в ледяной воздух влажный ватный ком тумана. — Должен доложить — и точка. Это же отказ в повиновении. Мы, конечно, знаем, что у него не все дома, но доложить я обязан.
— Ну и что они с ним сделают? — осклабился другой.
— Да ничего. Ровным счетом ничего. — Унтер-офицер вписал какое-то имя в свою записную книжку. — Ничего. Старик велит ему явиться. Старик всегда забавляется Иисусом. Он наорет на него, да так, что тот два дня ничего есть не будет и слова не выговорит, а потом отпустит. Наш Иисус некоторое время опять будет нормальным. Но доложить о нем я все равно обязан. Хотя бы уж потому, что старик им забавляется. А могилы все равно надо рыть. И кому-нибудь надо их проверять — годятся ли. Тут ничего не поделаешь.
— А почему, собственно, его зовут Иисусом? — осклабился другой.
— Да безо всякой причины. Старик его так прозвал за кроткий вид. Старик считает, что у него необыкновенно кроткий вид. Вот его и прозвали Иисусом. Да, — сказал еще унтер-офицер, — нельзя мне о нем не доложить, могилы-то нужны.