Перевод Н. Ман.
КОШКА ЗАМЕРЗЛА В СНЕГУ
Мужчины шли по улице ночью. Тихонько напевали. За ними в ночи расплывалось красное пятно. Это было уродливое красное пятно. Пятно было деревней. А деревня горела. Мужчины ее подожгли. Они были солдаты. И была война. И снег кричал под их коваными сапогами. Безобразно кричал. Люди стояли вокруг своих домов. А дома горели. Люди держали в руках чугуны, и детей, и одеяла. Кошки орали в кровавом снегу. А снег был красен от огня. И молчал. Потому что люди стояли вокруг охавших, трескавшихся домов. Вот снег и не мог кричать. У некоторых в руках были деревянные картинки. Маленькие, в золоте, в серебре и в лазури. На них можно было разглядеть человека с овальным лицом и рыжеватой бородой. Люди безумным взглядом вперялись в глаза очень красивого человека на картинке. Но дома, дома горели, горели и горели.
Рядом с этой деревней была другая. Там они всю ночь стояли у окон. И временами снег, лунно-светлый снег вдруг розовел вдали. И люди переглядывались. Скот бился о стены хлевов. И люди молча кивали впотьмах.
Бритоголовые мужчины стояли у стола. Два часа назад один из них провел красным карандашом черту. На карте. На этой карте была точка. Точка была деревней. Потом он позволил по телефону. И солдаты посадили пятно на ночную темь: пятно было огнем пылающей деревни. С продрогшими орущими кошками на порозовевшем снегу. А у бритоголовых мужчин опять тихонько играла музыка. Девушка пела что-то. В ее песню по временам врывался грохот. Вдали.
Мужчины шли вечером по улице. Они напевали. И вдыхали запах груш. Не было войны. Мужчины не были солдатами. Но потом на небе появилось кроваво-красное пятно. И мужчины больше не напевали. А один сказал:
— Гляди-ка, солнце.
И опять они шли. Но уже не напевали. Потому что под цветущими грушами кричал розоватый снег. И они так никогда и не забыли розоватого снега.
В деревне, от нее осталась только половина, дети играли обугленными головешками. И вдруг, вдруг им попался кусочек белого дерева. Это была кость. И дети стали стучать костью о стенку хлева. И звук был, словно кто-то бил в барабан. Тук, делала кость, тук, тук и тук. Словно кто-то бил в барабан. И дети радовались. Светло было и хорошо. А кость, кость была кошачья.
Перевод Н. Ман.
СОЛОВЕЙ ПОЕТ
Мы стоим ночью, босиком, в одной рубашке, а он поет. Господин Хинш болен, господин Хинш кашляет. Господин Хинш зимой простудил себе легкие, потому что окно неплотно закрывалось. Похоже, что господин Хинш умрет. Временами идет дождь. Но это сирень. Лиловая, она осыпается с веток и пахнет, как девушки. Но господин Хинш уже не слышит этого запаха. Господин Хинш кашляет. Соловей поет. И похоже, что господин Хинш умрет. Мы стоим босиком, в одной рубашке и прислушиваемся к его кашлю. Весь дом полон им. Но соловей весь мир полнит своим пением. А господину Хиншу не выгнать зимы из своих легких. Сирень, лиловая сирень осыпается с веток. Соловей поет. Господину Хиншу суждена сладостная летняя смерть, полная ночей с соловьиным пеньем, полная лилового дождя сирени.
Тимму не была суждена такая смерть. Тимм умер ледяной одинокой зимней смертью. Когда я пришел сменить Тимма, его лицо на снегу казалось желтым. Оно и было таким. Но не от луны, луны тогда не было. Но все же той ночью Тимм был как глина. Как желтая глина в сырых в холодных котлованах пригорода там, дома. Мы играли когда-то в этих котлованах и лепили из глины человечков. Но я никогда не думал, что Тимм может быть из глины. Идя на свой пост, Тимм не захотел надеть стальную каску.
— Я люблю чувствовать ночь, — сказал он.
— Вы должны надеть каску, — сказал унтер-офицер, — всегда может что-нибудь случиться, и я тогда останусь в дураках. Я останусь в дураках.
Тогда Тимм посмотрел на унтер-офицера. Сквозь него он смотрел на край света. И тут Тимм стал держать одну из своих всемирно знаменитых речей.
— Мы и без того дураки, — сказал Тимм уже у двери, — мы все и без того дураки. У нас есть водка и есть джаз, и стальные каски и девушки, есть дома, есть китайская стена и фонари — все у нас есть. Но все это из страха. Все, чтобы обороть страх. А дураками мы все равно останемся. Мы фотографируемся из страха и детей делаем из страха, из страха льнем к девушкам, всегда к девушкам, из страха мы втыкаем фитильки в масло и зажигаем их. А дураками все равно остаемся. Все это мы делаем из страха и чтобы обороть страх. И стальными касками мы обзавелись тоже из страха. Но толку от всего этого чуть. Как раз когда мы забываем обо всем на свете возле шелковой нижней юбки или под стон соловьев, он настигает нас. Уже кашляет где-то в углу. И никакая каска не поможет, когда нас настигает страх. Ни дом не поможет, ни девушка, ни водка, ни каска.