— Обморозил, — пояснил он и поднял обрубки.
Потом он повернулся вполоборота, подставив карман. Там лежали табак и папиросная бумага. Свернули самокрутки. Но женщина сказала:
— Нельзя, здесь ребенок.
Тогда все четверо вышли на улицу, и в темноте замерцали четыре маленьких огонька, У одного из пришедших были толстые, обмотанные тряпками ноги. Он вытащил из мешка какую-то деревяшку.
— Это ослик, — сказал он, — я вырезал его семь месяцев. Возьми для ребенка.
Так сказал он и протянул фигурку мужчине.
— Что у тебя с ногами? — спросил мужчина.
— Водянка. От голода.
— А тот, третий? — снова спросил мужчина и в темноте потрогал деревянного ослика.
Третий дрожал в своей старой шинелишке.
— Э-э, пустяки, — просипел он. — Это все нервы. Слишком уж часто нас пугали.
Потом они затоптали окурки и возвратились в комнату. Они осторожно переступили с ноги на ногу и снова поглядели на маленькое спящее личико. Тот, что дрожал, достал из картонной коробки две желтые конфеты:
— Это для матери.
Женщина широко раскрыла свои светло-голубые глаза, когда трое неизвестных наклонились к младенцу. Она испугалась. Но тут ребенок уперся ей ножонками в грудь и поднял такой крик, что неизвестные заторопились к двери. У порога они еще раз кивнули и вышли в ночь.
Мужчина молча поглядел им вслед.
— Странные святые, — обернулся он к жене. Потом закрыл дверь. — Святые волхвы, — проворчал он и поглядел на овсяные хлопья. И некому было дать в морду.
— А малыш так закричал, — прошептала женщина. — Такой здоровый крик. После этого они и ушли… Ты погляди только, до чего он живой! — добавила она с гордостью.
Ребенок открыл рот и опять принялся кричать.
— Он плачет?
— Нет, наверное, он по-своему радуется жизни, — ответила мать.
— Пахнет, как пироги, — повторил мужчина и снова понюхал гнилушку. — Как пироги… Вкусно.
— Сегодня ведь рождество, — сказала женщина.
— Да, рождество, — проворчал он.
Из печурки вновь вырвались светлые блики и легли на маленькое спящее личико.
Перевод О. Кокорина.
РАДИ
Этой ночью Ради приходил ко мне. Белокурый, как всегда, и его широкое мягкое лицо смеялось. И глаза как всегда: немножко боязливые, немножко неуверенные. И два клока белокурых волос, как всегда, торчали на подбородке.
Все как всегда.
— Ты же мертв, Ради, — сказал я.
— Да, — отвечал он, — не смейся, пожалуйста.
— Почему бы я стал смеяться?
— Вы всегда надо мной смеялись, я же помню. Потому что мои ноги так нелепо ступали и по дороге в школу я говорил о разных девчонках, которых совсем не знал. Вот над этим вы и смеялись. И еще над тем, что я всегда был немножко трусоват, я и сам знаю.
— Ты давно мертв? — спросил я.
— Да нет, — отвечал он. — Но все же я был убит зимой. Они не смогли меня как следует закопать. Замерзла земля. Как камень стала.
— Ах да, ты ведь был убит в России, верно?
— Да, в первую же зиму. Послушай, ты не смейся, но очень нехорошо быть мертвым в России. Мне там все чужое. Деревья совсем чужие. Печальные такие, знаешь. Все больше ольха. Где я лежу, тоже стоит печальная ольха. И камни иногда стонут. Потому что они русские камни. И лес кричит по ночам. Потому что он русский лес. И снег кричит, потому что он русский снег. Да, чужое все. Все чужое.
Ради сидел на краешке моей кровати и молчал.
— Может, это все тебе кажется, потому что ты мертвый? — спросил я.
Он взглянул на меня:
— Ты думаешь? Ах нет, там, знаешь, все страшно чужое. Все. — Ради посмотрел на свои колени. — Все там чужое. И ты сам себе чужой.
— Сам себе?
— Да, не смейся, пожалуйста. В том-то и дело. Себе ты сам всего чужее. Не смейся, пожалуйста, слышишь, я потому и пришел к тебе сегодня. Хотел все это с тобой обсудить.
— Со мной?
— Да, не смейся, пожалуйста, именно с тобой. Ты ведь прекрасно меня знаешь.
— Мне так казалось.
— Ладно. Ты меня прекрасно знаешь. С виду, я хочу сказать. А не какой я есть. Я хочу сказать, знаешь, как я выгляжу, верно?
— Да. Ты блондин. Лицо у тебя полное.
— Нет, можешь смело сказать, что оно у меня мягкое. Это я и сам знаю. Так вот…
— Да, у тебя мягкое лицо, оно еще широкое и всегда смеется.
— Ну да, да. А глаза?
— Глаза у тебя всегда были немножко… немножко печальные и странные…
— Уж ты не ври. У меня всегда были боязливые и неуверенные глаза, потому что я не знал, поверите ли вы или нет моим россказням о девчонках. А дальше? Правда, у меня лицо всегда было гладкое?