— Вовсе нет. У тебя всегда торчали два клока волос на подбородке. Ты думал, их никто не видит. А мы их видели.
— И смеялись?
— И смеялись.
Ради сидел на краешке моей кровати и тер ладонью колено.
— Да, — прошептал он, — такой я был. Точь-в-точь.
И вдруг взглянул на меня своими боязливыми главами.
— Сделай одолжение, а? И не смейся, пожалуйста, очень тебя прошу. Пойдем со мной.
— В Россию?
— Да, мы живо обернемся. На одно только мгновенье. Оттого что ты меня так хорошо знаешь, очень тебя прошу.
И тронул мою руку. На ощупь он был как снег. Очень холодный. Рассыпчатый. И легкий-легкий.
Мы стояли между двумя ольхами. Что-то там лежало светлое.
— Пойдем, — сказал Ради, — это я там лежу.
Я увидел скелет, такой был у нас в школе. Рядом валялся кусок коричнево-зеленого железа.
— Это моя каска, — сказал Ради, — она вся проржавела и мохом поросла. — Он показал на скелет. — Не смейся, пожалуйста, — сказал он, — но это я. Ты что-нибудь понимаешь? Ты же знаешь меня. Ну скажи, вот это там, неужели это я? Как по-твоему? Разве это не страшно чужое? Ничего знакомого во мне нет. Меня уж и узнать нельзя. Однако это я. Конечно же, я. Но я ничего не понимаю. Страшно чужое что-то. Со всем, что я был прежде, уже ничего общего не имеет. Нет, ты не смейся, пожалуйста, но все это так чуждо, так непонятно, так далеко.
Он сел на темную землю и печально смотрел перед собою.
— С прежним ничего общего не имеет, — сказал он, — ничего, ровным счетом ничего.
Затем кончиками пальцев поднял что-то с темной земли и понюхал.
— Чужая, — шептал он, — совсем чужая. — Протянул мне этот комочек земли. Она была как снег, была как его рука, которой он недавно меня тронул; очень холодная, рассыпчатая, легкая-легкая.
— Нюхай, — сказал он.
Я глубоко вдохнул воздух.
— Ну?
— Земля, — сказал я.
— Ну и?..
— Кислит чуть-чуть. И горчит. Настоящая земля.
— Но чужая ведь? Совсем чужая. И все-таки противная, правда?
Я глубоко втянул в себя запах земли. Он был холодный, рассыпчатый и легкий-легкий. Кислит чуть-чуть. И горчит.
— Хорошо она пахнет, — сказал я. — Как земля.
— Не противно? Не по-чужому?
Ради смотрел на меня боязливыми глазами.
— Слушай, она ведь противно пахнет.
Я понюхал.
— Нет, так всякая земля пахнет.
— Ты думаешь?
— Наверняка.
— И, по-твоему, она не противная?
— Нет, Ради, она очень приятно пахнет. Принюхайся-ка хорошенько.
Он взял щепотку кончиками пальцев и понюхал.
— Всякая земля так пахнет? — спросил он.
— Да, всякая.
Он глубоко втянул в себя воздух. Сунул нос в руку с пригоршней земли и опять втянул воздух. Потом посмотрел на меня.
— Ты прав, — сказал он. — Пахнет-то она, пожалуй, хорошо. Но очень чуждо; как подумаю, что это я, ужасно все чужое, слышишь!
Ради сидел и нюхал и забыл обо мне. И он нюхал, нюхал, нюхал. И все реже говорил слово «чужое». Все тише его говорил. Он нюхал, нюхал, нюхал.
А я на цыпочках ушел домой. Было это утром в половице шестого. В палисадниках земля уже виднелась из-под снега. И я босыми ногами ступил на землю, темневшую в снегу. Она была холодная. И рассыпчатая. И легкая. И она пахла. Я стоял и глубоко вдыхал ее запах. Да, она пахла. Она хорошо пахнет.
— Ради, — прошептал я. — Очень хорошо пахнет. Как настоящая земля. Можешь быть спокоен.
Перевод Н. Ман.
В ЭТОТ ВТОРНИК
Каждую неделю наступает вторник.
В году их полсотни.
Во время войны бывает много вторников.
В этот вторник
они писали на классной доске заглавные буквы. Учительница смотрела сквозь очки с толстыми стеклами. Очки без оправы. Стекла были такие толстые, что глаза казались очень кроткими.
Сорок две девочки сидели перед классной доской и упражнялись в написании заглавных букв.
«У старого Фрица жестяная кружка. Большая Берта обстреливала Париж. Во время войны все отцы — солдаты».
Кончиком языка Улла почти достала до носа. Но вдруг учительница дотронулась до нее:
— Ты написала «война» через «а», Улла. Слово «война», надо писать через «о», так же как «могила». Сколько раз я говорила об этом! — Учительница взяла журнал и поставила галочку против фамилии Уллы. — К завтрашнему дню десять раз перепиши это предложение. Только смотри поаккуратней, поняла?