И он посмотрел на того, с книгой. И веселый, тот, что возвращался с войны, тоже на него посмотрел.
Тогда он встал. Смахнул мизинцем несколько крошек со стола и сказал:
— Вы слишком материалистичны, — сказал с огорчением. — Вы возвращаетесь домой с войны, чтобы пить кофе на балконе. А вы, вы торгуете хлебом. Счет ведете на детей и на хлебы. Бог ты мой, а кто мне поручится, что вы отличаете хлеб от ребенка? Кто знает, что вы не присчитываете сюда еще и боеприпасы? Тридцать выстрелов на брата. Так ведь считали во время войны: тридцать выстрелов на брата. Ну, а сейчас это хлебы, бог ты мой, случайно сейчас это хлебы. — И грустно добавил: — Спокойной ночи, вы для меня слишком материалистичны, ничего больше, просто слишком материалистичны. Спокойной ночи.
А хлеботорговец крикнул ему вслед:
— Вы когда-нибудь голодали, уважаемый? Без моего хлеба как бы вы стали читать свои книги, без хлеба, позвольте вам заметить, ничего бы у вас не вышло, уважаемый! Без боеприпасов тоже!
И при этом он смотрел на солдата. А тот стрельнул в книголюба глазами, да еще перегнулся через стол посмотреть: каково попаданье? «Точь-в-точь Нерон, — подумал владелец книги и уставился на него, — точь-в-точь Нерон». А солдат-Нерон набросился на него:
— Вы-то были на войне? Когда-нибудь были на войне? Побыли бы на войне, так вам бы уж ничего не хотелось, только сидеть на балконе и пить кофе. Ничего больше, можете мне поверить, дорогой мой.
Владелец книги грустно посмотрел на обоих и хлопнул себя книгой по губам. Потом стоя допил свою чашку. И двое других тоже допили.
— Неопределимо, — сказал хлеботорговец и тряхнул головой.
— Как жизнь, — отвечал человек с книгой и дружелюбно поклонился.
Хлеботорговец ответил ему дружелюбным кивком. И они вежливо посмеялись над своим спором. И каждый из них оказался вполне воспитанным человеком. А тот, с книгой, втихомолку чувствовал себя победителем. И над этим ему захотелось посмеяться.
Но вдруг он раскрыл рот для страшного крика. Но не прокричал его. Крик был так страшен, что он его не исторг. Крик глубоко застрял в книголюбе. Только рот был раскрыт, потому что воздуху не хватало. Владелец книги во все глаза смотрел на четвертый стул, на нем раньше сидела девушка. Стул был пуст. Девушки не было. И трое мужчин увидели на столе маленькую стеклянную трубочку. Она была пуста. И девушки не было. И чашка, чашка была пуста. И девушки не было. Стул. И стеклянная трубочка. И чашка. Они пусты. Тихо, незаметно опустели.
— Может, она была голодна? — спросил наконец хлеботорговец.
— Она была сумасшедшая, — бодро ответил солдат, — сумасшедшая, я же это говорил. Пойдемте, — сказал он тому с книгой, — сядем опять. Она, безусловно, была сумасшедшая.
Владелец книги медленно опустился на стул и сказал:
— Может быть, она была совсем одинока?
— Одинока, — рассердился хлеботорговец, — что значит одинока? Мы же здесь были. Мы же все время здесь были.
— Мы? — переспросил книголюб и заглянул в пустую чашку. Из чашки на него смотрела девушка. Но она уже была неузнаваема.
Ночная мгла плыла по вокзалу, ночная мгла, состоявшая из тумана, беды и дыханья. Мгла густая, как неопределимый кофе. Холодная и мокрая. Как холодный пот. Человек с книгой закрыл глаза.
— Кофе отвратительный, — донеслись до него слова хлеботорговца.
— Да-да, — неторопливо кивнул он в ответ, — вы правы: просто отвратительный.
— Отвратительный так отвратительный, — сказал солдат, — другого у нас нет. Главное, что горячий.
Он покатил по столу стеклянную трубочку. Она упала, И разбилась. (А бог? Он не слышал, как что-то тихо и некрасиво звякнуло. Трубочка ли раскололась — или сердце: бог ничего не слышал — у него ведь не было ушей. В том-то все и дело. У него ведь не было ушей.)
Перевод Н. Ман.
КУХОННЫЕ ЧАСЫ
Он привлек их внимание уже издали: очень он был приметный. Лицо его казалось совсем старым, но по походке ему нельзя было дать больше двадцати. Он подсел к ним на скамейку и показал то, что держал в руке.
— Это наши кухонные часы, — сказал он, поочередно обращая свое старое лицо к каждому, кто сидел на залитой солнцем скамейке. — Мне их удалось разыскать. Они уцелели.
Перед собой он держал круглые, белые, как тарелка, часы и легонько, одними пальцами, касался голубых цифр на циферблате.