— Сейчас, конечно, они не представляют никакой ценности, — сказал он, как бы оправдываясь, — я это и сам знаю. Особой красоты в них тоже нет. Они похожи на тарелку. Но эти голубые цифры, по-моему, все-таки красивы. Стрелки, конечно, самые обыкновенные — из жести. Да и к тому же они сейчас не двигаются. Нет, не двигаются. Механизм испорчен. Это я проверил. Но с виду они такие же, как раньше. Хоть они и не ходят больше.
Кончиком пальца он осторожно обвел всю окружность циферблата. И тихо добавил:
— Да, они уцелели.
Те, кто сидел на залитой солнцем скамейке, не смотрели на него. Один из них разглядывал свои ботинки, а женщина уставилась на детскую колясочку рядом с ней. Потом кто-то произнес:
— У вас все погибло? Да?
— Да, да, — сказал он почти радостно. — Можете себе представить, абсолютно все! И только они остались, только они. — Он опять поднял часы кверху, словно люди на скамейке не разглядели их.
— Но ведь они больше не ходят, — сказала женщина.
— Нет, нет, не ходят. Они испортились, я знаю. Зато с виду они еще совсем такие, как всегда, белые с голубым. — И он снова показал им свои часы. — Но самое замечательное, — продолжал он взволнованно, — об этом я вам вообще еще не рассказывал… Я приберег это к концу… Подумайте только, они остановились ровно в половине третьего. Как раз в половине третьего, подумайте только!
— Значит, бомба попала в ваш дом в половине третьего, — сказал мужчина, многозначительно выпятив губу. — Мне об этом приходилось много раз слышать. Когда бомба падает, часы останавливаются. Из-за взрывной волны.
Посмотрев на свои часы, молодой человек задумчиво покачал головой.
— Нет, вы ошибаетесь. К бомбам это не имеет никакого отношения. Зачем все время твердить о бомбах? Нет. Половина третьего для меня — совсем другое, просто вы этого не знаете. Вся соль именно в том, что они остановились в половице третьего, а не в четверть пятого или, скажем, в семь часов. В половине третьего я обычно возвращался домой. Я имею в виду — в половине третьего ночи. Я почти всегда возвращался в это время. Вот в чем вся соль.
Он поглядел на них, но они отвели глаза. Он так и не встретился с ними взглядом. Тогда он кивнул, обращаясь к часам.
— Разумеется, я всегда хотел есть. А как же иначе? И я сразу же шел на кухню. Это было почти всегда в половине третьего. А потом, потом приходила мама. Как я ни старался потише открыть дверь, она все равно слышала, что я пришел. И пока я в темноте разыскивал, что бы мне поесть, внезапно зажигался свет. Стоит она, бывало, в шерстяной кофте, накинув на плечи красный платок. Босиком. Всегда босиком. Хотя пол у нас на кухне был кафельный. От яркого света она щурилась. Ведь это было среди ночи, а она ложилась рано.
«Опять так поздно», — говорила она, и больше ничего. Только эту фразу: «Опять так поздно». А потом она разогревала мне ужин и смотрела, как я ем. При этом она терла ногу об ногу, потому что пол был очень холодный. Туфли она ночью никогда не надевала. Мать сидела со мной до тех пор, пока я не наедался досыта. А потом уже, после того как я выключал свет в своей комнате, я слышал, как она убирала тарелки. Так было каждую ночь. И большей частью в одно и то же время, как раз в половине третьего. Тогда я находил, что все это в порядке вещей. Мне казалось само собой разумеющимся, что мать приготовляла для меня в кухне еду в половине третьего ночи. Ведь она это делала всегда. И ни разу ничего не сказала, кроме одной фразы: «Опять так поздно». Она повторяла ее каждую ночь. И я считал, что это никогда не кончится. Я находил, что это само собой разумеется. Ведь так повторялось каждую ночь.
На мгновение наступила тишина. А потом он тихо сказал:
— А теперь? — Он посмотрел на людей, сидящих на скамейке. Но они опять отвели глаза. И тогда он прошептал, обращаясь прямо к бело-голубой круглой физиономии часов. — Зато теперь, теперь я знаю — то был рай. Истинный рай.
Стало совсем тихо. Потом женщина спросила:
— А что стало с вашей семьей?
Он смущенно улыбнулся.
— Вы имеете в виду родителей? Да, они тоже погибли. Все погибло. Представьте себе — все. Все погибло.
Он смущенно улыбнулся, оглядывая по очереди сидящих на скамейке. Но никто из них не смотрел на него.
И тут он снова поднял часы кверху и засмеялся. Да, он смеялся.
— Только часы и остались. Только часы. И самое замечательное, что остановились они как раз в половине третьего. Именно в половине третьего.
Больше он ничего не сказал. Лицо у него было совсем старое. Мужчина, который сидел с ним рядом, все еще смотрел на свои ботинки. Но он их не видел. Он думал о слове «рай».