Перевод Л. Черной.
МОЖЕТ, У НЕЕ ТОЖЕ РОЗОВАЯ РУБАШКА…
Они сидели на перилах моста. Брюки на них были тонкие, а перила были ледяные. Но к этому можно привыкнуть. Даже если это гнетет.
Они сидели там. Пошел дождь, потом перестал, опять пошел. Они сидели и принимали парад. И так как всю войну они видели одних мужчин, сейчас они смотрели только на девушек.
Одна прошла мимо.
— Балкон ничего себе. Хоть кофе пей, — сказал Тимм.
— А если она долго будет торчать на солнце, молоко скиснет, — ухмыльнулся другой.
Потом прошла еще одна.
— Каменный век, — определил товарищ Тимма.
— Вся в паутине, — сказал тот.
Потом прошли мужчины. Их пропустили без комментариев. Ученики слесарей, служащие с бледной кожей, учителя народных школ с гениальными лицами и заплатами на штанах, толстяки с толстыми ногами, астматики и вагоновожатые с походкой фельдфебеля.
А потом пришла она. Она была совсем иной. Казалось, она должна пахнуть персиками. Или совершенно чистой кожей. И имя у нее должно быть особенное: Эвелина или что-нибудь в этом роде. Но она прошла. Оба смотрели ей вслед.
— У нее, наверное, розовая рубашка, — сказал Тимм.
— Почему? — возразил другой.
— Розовая, — ответил Тимм. — У таких, как она, всегда розовые рубашки.
— Глупо, — сказал другой. — У нее с таким же успехом может быть и голубая.
— Нет, не может, слышишь, не может. У таких всегда розовые. Это уж я знаю наверняка, мой милый. — Тимм даже повысил голос, говоря это.
Тогда его сосед спросил:
— Ты что, знаком с такой?
Тимм не ответил. Они продолжали сидеть, и холод перил чувствовался сквозь тонкие брюки. Потом он сказал:
— Нет, я незнаком. Но я знал человека, у которого была такая, в розовой рубашке. Мы были с ним в армии. В России. В бумажнике он всегда носил какой-то розовый лоскут. И никому не показывал. Но однажды лоскут упал на землю. И все его увидели. Но он ничего не сказал. Только покраснел. Стал розовым, как этот лоскут. Вечером он рассказал мне, что это у него от невесты. Вроде талисмана, понимаешь? Она носит только розовые рубашки, сказал он, И этот лоскут от нее.
Тимм замолчал.
— Ну и… — спросил сосед.
— Я отобрал у него лоскут. И показал всем. И все мы хохотали. С добрых полчаса хохотали. Можешь себе представить, какие при этом отпускались шуточки.
— А потом? — спросил сосед. Тимм посмотрел на свои колени.
— Он выбросил лоскут, — сказал Тимм и посмотрел на товарища. — Да, он выбросил, а потом его шлепнуло. Уже на следующий день шлепнуло.
Оба молчали. Сидели и молчали. Но потом другой сказал:
— Чепуха! — И еще раз повторил: — Чепуха.
— Да, я знаю, — сказал Тимм. — Конечно, чепуха. Это ясно. Я знаю. — И потом он добавил: — Но, знаешь, забавно… Забавно ведь?
И Тимм засмеялся. Они засмеялись оба. И Тимм сжал в кармане кулак. При этом он что-то смял. Клочок розового шелка. Собственно, розовым его уже трудно было назвать, потому что он долго лежал в кармане. И все же он был розовым. Тимм привез его из России.
Перевод Ю. Качаева.
НАШ МАЛЕНЬКИЙ МОЦАРТ
С половины пятого утра до половины первого ночи поезда городской железной дороги прибывали каждые три минуты. И всякий раз из репродуктора на платформе раздавался женский голос: «Лертерштрассе. Лертерштрассе». Этот голос доносился и до нас. С половины пятого утра до половины первого ночи. Восемьсот раз в сутки: Лертерштрассе. Лертерштрассе.
У окна стоял Либих. С раннего утра. До обеда. После обеда тоже. И бесконечные вечера напролет: Лертерштрассе. Лертерштрассе.
Уже семь месяцев стоял он так у окна и смотрел в ту сторону, откуда доносился женский голос. Женщина была где-то там, с той стороны. Может быть, у нее красивые ноги. Грудь. Локоны. Было легко представить ее себе. И многое другое. Либих часами смотрел через окно в ту сторону, откуда долетал голос. Будто мысленно перебирал четки. Новая косточка — и Либих снова повторял свою молитву: Лертерштрассе. Лертерштрассе. С половины пятого утра до половины первого ночи. С самого утра. До обеда. В обед. И после обеда. И бесконечные вечера напролет: Лертерштрассе. Лертерштрассе. Восемьсот раз каждый день. А Либих стоял у окна уже семь месяцев и смотрел в ту сторону, откуда доносился голос женщины. Потому что женщину легко было себе представить. Со стройными ногами, например. С круглыми коленями. С грудью. С роскошными волосами. С длинными волосами, бесконечно длинными, как наши бесконечные вечера. Либих смотрел в ту сторону, откуда доносился женский голос. А может быть, он смотрел в сторону Бреслау? Но ведь от Бреслау нас отделяло несколько сотен километров. Либих был из Бреслау. Смотрел ли он в сторону Бреслау? Или молился той женщине? Лертерштрассе. Лертерштрассе. Бесконечные четки. Со стройными ногами. Лертерштрассе. Восемьсот раз в сутки. С грудью. С раннего утра. И с бесконечно, бесконечно длинными, как наши вечера, волосами. Они тянулись от Лертерштрассе до Бреслау. Проникали даже в сны. До Бреслау. До Брес — Бреслауэрштрассе — Бреслауэрштрассе — Просьба всем освободить вагоны — Освободить — Просьба всем — Просьба всем — Брес — лау…