— Мне нельзя. Мне надо стеречь, — неуверенно ответил Юрген.
— Все время? — спросил человек. — И ночью тоже?
— И ночью тоже. Все время. Всегда. — Юрген перевел взгляд с кривых ног на лицо человека. — С самой субботы, — прошептал он.
— Что же, ты совсем не уходишь домой? Тебе ведь надо поесть.
Юрген приподнял лежавший рядом камень. Под ним было спрятано полбуханки хлеба. И жестяная коробка.
— Ты куришь? — спросил человек. — Что же, у тебя и трубка есть?
Юрген крепко стиснул палку.
— Я кручу цигарки. Трубка мне не нравится, — неуверенно отозвался он.
— Жаль. — Человек нагнулся к корзине. — А ты бы спокойно мог взглянуть разок на кроликов. Главное, на крольчат. Мог бы выбрать одного для себя. Ну, да ведь тебе нельзя отойти отсюда.
— Нельзя, — печально подтвердил Юрген. — Никак.
Человек поднял корзину и выпрямился.
— Ну, раз тебе никак нельзя отойти, значит, ничего не поделаешь. А жаль. — И он собрался идти.
— Только не выдавай меня, — быстро проговорил Юрген. — Это все из-за крыс.
Кривые ноги сделали шаг назад.
— Из-за крыс?
— Ну да. Ведь они жрут мертвых. Людей. Они же этим кормятся.
— Кто это тебе сказал?
— Наш учитель.
— Значит, ты стережешь крыс? — спросил человек.
— Да нет же, не их! — И добавил совсем тихо: — Моего брата. Он лежит там внизу. Вон там. — Юрген показал палкой на обвалившиеся стены. — В наш дом попала бомба, В подвале вдруг погас свет. И братишка пропал. Мы еще долго звали его. Он был намного моложе меня. Ему было только четыре года. Он, наверно, еще здесь. Он же совсем маленький.
Человек поглядел сверху на копну спутанных волос. Затем внезапно сказал:
— Так разве учитель вам не говорил, что крысы ночью спят?
— Нет, — прошептал Юрген, и на лице его вдруг появилась ужасная усталость. — Не говорил.
— Ну и учитель! — сказал человек. — Даже этого не знает. Ведь ночью крысы спят. Ночью ты можешь спокойно уйти домой. Ночью они всегда спят. Как только стемнеет, так и засыпают.
Концом палки Юрген делал в мусоре маленькие ямки. «Это постельки, — подумал он. — Все маленькие постельки».
— Знаешь что? — вдруг сказал человек, и его кривые ноги беспокойно задвигались. — Знаешь что? Я сейчас пойду и накормлю кроликов, а когда стемнеет, приду за тобой. Может, я смогу принести одного сюда. Маленького, а?
Юрген продолжал делать ямки в мусоре. «Вот сколько маленьких кроликов. Белых, серых, серых с белым…»
— Не знаю, — прошептал он, глядя на кривые ноги. — Если они и вправду ночью спят…
Человек перешагнул через обломки стены.
— А то как же! — сказал он, уже стоя на пороге. — Ваш учитель может закрыть лавочку, раз он даже этого не знает.
Юрген встал:
— А ты мне дашь одного? Может быть, беленького, а?
— Посмотрим, — крикнул человек уже на ходу. — Только ты подожди меня здесь. Сначала сходим к тебе домой. Надо ведь объяснить твоему отцу, как строить крольчатник. Вам это теперь нужно будет знать.
— Ладно, — крикнул Юрген, — я подожду. Мне же все равно надо сторожить, пока не стемнеет. Обязательно подожду. — И он крикнул: — А у нас дома еще есть доски! От ящиков! — крикнул он.
Но этого человек уже не слышал. Он бежал на своих кривых ногах навстречу солнцу, которое в вечернем сумраке казалось уже совсем красным. Юрген видел, как оно просвечивало между ногами человека, такие они были кривые. А корзина беспокойно качалась из стороны в сторону. В ней лежал корм для кроликов. Зеленый корм для кроликов, который от мусора и пыли стал сероватым.
Перевод З. Васильевой.
ВОЙНА И ЕМУ ПРИНЕСЛА НЕМАЛО ГОРЕСТЕЙ
В те времена у меня еще был отец. Когда становилось темно. Если даже его скрывали лиловые сумерки. Я все-таки слышал его. Когда он кашлял. Когда он шел по квартире и кашлял. И доносился запах его табака. Этого было достаточно. Тогда можно было выдержать лиловые вечера.
Потом уже появились девочки, с почти еще незаметной грудью. Но все-таки почему-то было хорошо, что они тут, рядом с тобой в лиловых сумерках. У лодочного причала. И вечером под балконом. У них были горячие руки. Этого тогда вполне хватало. И тогда можно было выдержать лиловую темноту.
А потом в русских домах, бывало, увидишь лицо старухи, когда остальные уже храпят, а тебе лиловый рев пушек не дает уснуть. Старое женское лицо, пергаментно-желтое, как платок на ее голове; и достаточно, если это лицо из дальнего угла комнаты смутно светило над храпящими, словно огонек масляной коптилки. Только металл стройных ружей поблескивал тогда, подобно коже пресмыкающихся: немой, голый, грозный. Они делали сумерки в русских домах недобрыми. Сталь придавала мягкой лиловости вечера что-то ледяное. Но такое вот пергаментное старушечье лицо, вздрагивающее от грохота пушек, мерещится потом человеку всю жизнь, во всех лиловых мраках. Забрызганное кровью. Ошеломленное убийственным огнем. Темное от ночных слез. Женское лицо. Сквозь занавески в пригородах оно кажется порой очень бледным. В городах тоже. По вечерам.