Снаружи послышался женский голос:
— Да отвяжись ты от меня! Я еще с ума не сошла, чтобы из-за воров клясться на Коране! Сейчас только убежали они вон по той лощине. В ауле не было лошадей, и они ушли пешком. Жаль, что вы не приехали пораньше, накрыли бы их на месте…
Милиционеры бросились в погоню. Проскакали вверх по лощине, взобрались на хребет и увидели двух пешеходов на равнине, вдали. Заметив преследователей, воры даже не пытались бежать, а сразу подняли руки.
Разгневанный Ахмет, задыхаясь от быстрой скачки, по привычке замахнулся было камчой, но сдержался и, даже не ругаясь, молча усадил обоих на лошадь и привез к начальнику. И только теперь у него зачесались руки. Страсть побить извергов, отомстить за свои мытарства не дает Ахмету покоя. Глазами он так и ест начальника, чтобы тот дал ему волю сорвать зло. Но Сарыбала запрещающе покачал головой. Вся ярость и злость, с какими он преследовал бандитов, исчезли, когда они оказались пойманными.
В юрте начался допрос. Вид преступников не соответствует их разбойничьей известности: оба маленькие, худощавые, одеты плохо, скупы на слова. Жокен вообще не говорит. Кое-как отвечал на вопросы Шагыр. Оба не осмеливались смотреть Сарыбале в глаза, опустили головы, смотрят в пол. Но в упрямстве, скрытности не уступают один другому, признание из них легко не вытянешь.
Сарыбала набрался терпения и продолжал допрос:
— Где ваши винтовки?
— Мы их выбросили давно.
— Почему?
— Патроны кончились, а таскать тяжело.
— Где наганы?
— Тоже патроны кончились. Когда поняли, что поймают, побросали и наганы.
— Кто известил вас о нашем приезде?
— Никто, сами. Я сон увидел, проснулся и пустился бежать, кричу: «Ой-бай, едут за нами!» Жокен испугался и побежал за мной. Растревожили весь аул.
— Что видел во сне?
— Гремучую змею. Летела прямо на нас…
— Изумительное у тебя предчувствие! Нет у вас ни жены, ни детей, ни гнезда постоянного, ни покоя, ни радостей. Занимаетесь гнусным делом. В таком просторном мире вам негде жить, прячетесь. Почему твое предчувствие не могло подсказать раньше, что плохо кончишь, что пора жить честно?
— Подсказывало, — вяло ответил Шагыр. — Да мы пристрастились.
— У волка к мясу тоже большое пристрастие. Однако если волк заметит возле мяса капкан, он туда шагу не сделает. Опасность сильнее всякого пристрастия.
— У нас наоборот…
— Тогда вы не волки, а настоящие шакалы! — в сердцах сказал Сарыбала.
Шагыр слабо кивнул.
— Скажи правду, хоть один раз скажи правду, — продолжал Сарыбала. — Алибек вам давал приют?
— Нет.
— А Бименде?
— Нет.
— Слепой Абиш?
— Нет.
— Мулла Саябек?
— Нет.
— Кто же вас пускал на ночлег?
— Люди, горы, безлюдная степь.
— И люди, и горы, и степь проклинают вас!
— Не все проклинают!
— Вот о них я и спрашиваю.
— У нас закон, начальник, лучше умереть, чем выдать.
На этом допрос закончился.
«Терпеливость — ценное качество. Оно присуще и хорошему, и плохому человеку, — рассуждал про себя Сарыбала. — Хороший терпеливо делает добро, а плохой так же терпеливо — зло».
Жокена и Шагыра приковали к другим арестантам и всех заперли в отдельной юрте. Сарыбала прилег, чтобы немного вздремнуть, как в юрту вошел смуглый мужчина средних лет и поздоровался:
— Ассалаумагалейкум!
Судя по тщательному выговору мусульманского приветствия, он мулла. На вид спокойный, говорит не спеша, обходительный. Пока Сарыбала прикидывал, кто это может быть, незнакомец назвался сам:
— Я мулла Саябек. Хотя в наши времена грязь легко пристает к мулле, злые языки еще не болтали, что мулла подружился с вором. Однако мне пришлось услышать и это. Два злодея, терзавшие здешний край, оказывается, и меня не пожалели. Но по природе своей они все же люди. Устрой мне очную ставку с ними, дорогой, неужели они не запнутся?
— Зачем вам нужна очная ставка? Они вас не поминали и не обливали грязью.
— Вот как! Тогда позволь мне ошибиться еще раз. Значит, этот скверный слух распустил клеветник Айдарбек.
— Айдарбек не клеветник.
— Берегись его, милый, берегись. Если ты воспользуешься его услугой один раз, то не заметишь, как он воспользуется твоей услугой десять раз.
— Вы еще раз ошиблись. Лично для себя он пока ничего не просил. Но если попросит, то, по совести сказать, я не откажу.