— Подайте заявление на мое имя, опишите все, как есть. Я тут же разрешу вам поехать, куда хотите. Больше того, сам буду сопровождать. Все остальное решит суд и выдаст вам документ.
— Боже мой, явь это или сон?! Я помню, прощаясь тогда со мной, вы говорили: «Вот наступило прекрасное утро, восходит солнце, радует мир светом и теплом». Теперь для меня этим солнцем явились вы! — воскликнула Асия сквозь слезы.
Не узнав горя, не узнаешь и радости, но в радости из глаз скатываются не слезы, а жемчужины.
Начальник, намеревавшийся выступить сразу после короткой передышки, задержался до вечера. Он не зашел поприветствовать председателя волисполкома Аманбая, а тот, видимо, ждал-пождал и заявился к начальнику милиции сам. Косоглазый, широколобый джигит, опрятно одетый, поздоровался с Сарыбалой тихо и с дружелюбной улыбкой.
— «Боже пронеси», — испуганно говорили многие казахи, услышав имя пристава Соколова. Теперь услышал я, что эти же слова говорят и про советского Соколова, — шутливо заговорил председатель.
— Царского Соколова уважали те люди, чьим интересам он служил. Если советского Соколова будут уважать честные люди, мне наплевать на болтовню остальных. Скажи, от кого ты услышал эти слова — от бедняков или баев?
— Свои люди говорят. Неужели и они вызывают у тебя подозрение?
— Иногда ты своими называешь чуждых советской власти.
— Ну и осторожен ты, Сарыбала, недоверчив! Дураки, кто расставляет капканы на твоем пути.
Председатель и начальник милиции вдвоем вышли за аул, чтобы поговорить наедине.
Аманбай знал здешний люд давно, относился к людям одинаково. Он пожилой, умудренный жизнью человек. Пронюхав, что милиция освободила Асию, аульные аксакалы обратились к Аманбаю.
— Сколько раз я ни приезжал сюда, Асия ни слова не говорила о плохой жизни, — начал Аманбай. — Не ты ли смутил ее? Ты молодой, она молодая…
— Зачем мне смущать ее?
— Тогда почему она так быстро решила уехать?
— Она решила уехать не сейчас, не сегодня, а давно… Слышала о советских законах, но не могла воспользоваться своими правами. Я только помог ей, посоветовал и обещал взять под защиту.
— Вот поэтому аксакалы не осмелились прийти к тебе, а пришли ко мне. Меня они знают и просят оставить Асию, пока не приедет суд. Нам обоим аул приготовил в подарок две кошмы и двух кобылиц.
— Пусть дарят. Взятку примем, а самих арестуем.
— Не надо дразнить их, Сарыбала. И без них у тебя достаточно врагов. Долго здесь не советую тебе задерживаться. Вся округа знает, что ты сделал остановку в этом ауле, и кто-нибудь из обиженных может свести с тобой счеты. Нэп распустил баев, и некоторые стали буйствовать, не останавливаются и перед убийством.
— Значит, надо их немножко прижать.
— Ох, сколько бы натворили люди, если всем дать волю. Хорошо, что власть держит в руках баев и тебя.
— По-твоему, я склонен к левацким загибам? А по-моему, ты правый уклонист. Кто из нас прав — покажет будущее.
— Давай оставим этот спор. Раз ты заупрямился, известно, тебя не уговоришь, — сказал Аманбай и предложил вернуться в аул. — Скоро, наверно, и я переведусь в другое место. Сегодня побудь здесь, а воров отправь дальше с товарищами. Ночью поговорим наедине вдоволь и обо всем.
Когда они вернулись в аул, уже вечерело. Овцы возвращались в загоны, лошади шли на выгон. Вокруг шумно, суетливо. Неспокойно и на душе аксакалов и карасакалов, на плечах которых лежат древние заповеди об охране аульной чести. С усилием они сохраняют внешнее спокойствие. Им неловко и стыдно как перед духом предков, так и перед сородичами оттого, что из их аула уходит молодая женщина, их сноха, за которую мырза большого рода отдал богатейший калым — шестьдесят семь голов скота. Те, что поотчаянней из аксакалов, уже готовы дать волю гневу: «Хватит, не могу больше терпеть!» Но кто посмеет броситься в омут очертя голову? Старые волки, которые когда-то дерзнули вытащить из фаэтона уездного начальника и избить его до смерти, теперь ведут себя робко перед советским начальником. Хоть он и молодой, но знает, что у баев обломаны зубы, поэтому держится смело и уверенно.
Аманбай завернул к аксакалам, а Сарыбала прошел прямо в юрту Асии. Здесь он описал все имущество и велел Асии одеваться в дорогу. Она собралась быстро, не стала прощаться с аулом, в котором прожила больше двух лет, лишь погладила белую верблюдицу с верблюжонком и уехала вместе с начальником. Аманбай тоже пристал к ним.
Стояла ясная ночь без единого облачка. От сияния полной луны было светло как днем и на земле, и на небе. На душе Асии светлее, чем в подлунном мире, шире и просторнее, чем в родной безбрежной степи. Она готова принести себя в жертву ради начальника, который одним ударом разрубил оковы, державшие ее много-много дней. «Чем я отплачу ему за доброту?» — спрашивала она себя.