Выступил механик Козлов. Умный старик до поры сидел молча, зорко наблюдал за ходом дела. Теперь он неторопливо разъяснял обвиняемому да и суду подлинный смысл происшествия.
— Это собрание — суд совести и дело самих рабочих. Никто другой не может вмешиваться. Я тоже из рабочих, но сейчас хочу высказать свое мнение, как один из руководителей производства. Товарищеский суд хоть и не по Кодексу законов судит, а с его мнением приходится считаться — это мнение рабочего коллектива. Решение нашего суда будут уважать не только руководители производства, но и народный суд. Что скажет товарищеский суд? Снизит ли Бондаренко в должности, объявит ли ему строгий выговор или же уволит с работы и передаст дело прокурору, — я со всем соглашусь. Если же Бондаренко чистосердечно признает свою вину и суд, учтя его семейное положение, найдет возможным ограничиться данным разбором — я и с этим буду согласен.
— Обвиняемый все еще стоит на своем. Пожалуй, придется поступить с ним строже, — сказал Лапшин. Он повернулся к Бондаренко: — Скажите, может быть, вас действительно кто-нибудь подучил?
Бондаренко озирался по сторонам, словно отыскивая, на кого указать. Но так и не назвал никого. И вдруг заплакал.
— Чего еще от меня требуют? Неужели этого позора мало? Если еще раз случится со мной такое, еще жестче меня накажите. У меня трое маленьких детей. Пожалейте! Прости, Жумабай. На, ударь! — он подошел к Жумабаю и опустил голову.
Жумабай вскочил, из глаз у него тоже брызнули слезы. Он торопливо заговорил:
— Ладно уж, прощаю. Доволен судом. Ну, чего он плачет? Ох, воля божья, до самых костей проняло! Простите его!
Но Лапшин, не подавая вида, что растроган, гнул свою линию:
— Чрезмерная мягкость не принесет пользы. Всем ясно, что Жумабай по своему почину не связался бы с Бондаренко. Да и сам Бондаренко вряд ли ударил бы, хоть и любил пошутить во хмелю. Лучше скажите правду — вас кулак какой-нибудь подбил?
— Сроду я не связывался с баями и кулаками! — заволновался Жумабай. — Не говори так, дорогой, не говори! — он все еще не подозревал того, что главный виновник всему Алибек.
Лапшин посоветовался с членами суда, встал и объявил приговор:
— Суд не может оставить без внимания позорный поступок Бондаренко. А мнение суда — мнение всего коллектива. Мы собрались в Караганду не ради драк, а для большого общего дела. Суд учел просьбу потерпевшего и раскаяние подсудимого, но все же решил просить руководство вынести Бондаренко строгий выговор и снизить по должности на срок, пока он на деле не докажет искренность своих обещаний. Этот приговор вступает в силу с завтрашнего дня.
Люди стали расходиться, громко разговаривая между собой. Все одобряли решение товарищеского суда.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Груды желтой глины, ямы, выкопанные для землянок, были видны повсюду. Бараков и серых юрт стало больше, аулы росли. Теперь уже не увидишь, как прежде, свободно пасущихся лошадей, верблюдов и волов: вся тягловая сила была поставлена на работу. Подводы, возившие из Шокая строительный материал, текли по дороге нескончаемым потоком.
За последние дни Караганда приняла как бы праздничный вид. Повсюду бросались в глаза красочные плакаты с лозунгами. На юртах, на низких стенах землянок, на каменных домах надписи: «Долой неграмотность!», «Социализм и бескультурье несовместимы». Часто встречались группы молодежи, мужчин и женщин с учебниками под мышкой. Рабочий люд крепко взялся за учебу. Все свободное время отдавали занятиям. Шахтеры, даже спускаясь под землю, читали свои записи. Водовоз, сидя на передке бочки, запряженной верблюдом, тоже держал на коленях раскрытую тетрадь.
Групповые занятия с неграмотными проходили на «Белой шахте». При англичанах Она была затоплена. Чтобы засыпать эту шахту, рабочие провели два субботника. Весь накопившийся мусор был сброшен вниз. Но шахту не удалось забить им доверху. Спуск застлали досками, а надшахтное помещение отвели под школу. Утром здесь учились дети, а после работы — взрослые.
…Сегодня в школе очередное занятие. Посмотришь на учеников — диву даешься: старшим — за пятьдесят, средним — за тридцать, а младшие, юноши, совсем наперечет. И эти люди взялись за грамоту! Их огрубевшие пальцы, привыкшие к кайлу, неловко и опасливо держали тонкий карандаш, с трудом передвигали его по бумаге. Выводя изгиб какой-нибудь буквы, они делали такое усилие, будто гнули железо.
У доски стояла Ардак. Она писала мелом буквы, показывая их начертание. Вопросы пожилых людей, которым так трудно давалась наука, порою заставляли ее улыбаться.