— Хорошо, будет сделано. У меня правило: не топтаться на месте, а теперь вы меня еще пуще расшевелили.
Рымбек всегда ходил быстро, на этот раз он бегом спустился по лестнице в нижний этаж и влетел в кабинет Бейсека Керимова.
Заложив руки за спину, Бейсек задумчиво ходил по комнате. Это был человек среднего роста, лет сорока на вид, лицо скуластое, губы толстые, под самыми ноздрями чернеют узкие усики. Характером он отличался замкнутым, в разговоры вступал неохотно и тем более избегал откровенных бесед. В прошлом Бейсек занимал в Алма-Ате крупный пост. Он был снят за прокулацкие извращения при проведении коллективизации. С Рымбеком они были старые приятели. Керимов сразу увидел тревожное состояние своего друга и, окинув его взглядом, спокойно спросил:
— Что случилось?
— Кажется, подошли еще более трудные времена, — пожаловался Рымбек. — Похоже на то, что этот парень, развалившийся в горкомовском кресле, считает слишком высоким для нас даже то скромное положение, которое мы сейчас занимаем. Сейчас вызывал меня. Ругал. За то, что некий Жамантык не устроился на работу. Если чуть промахнешься, этот парень не пощадит. Как нам держаться?
— Да-а, — многозначительно протянул Бейсек.
Прищурив глаза, он уставился в окно. Поразмыслив, начал, как всегда, медленно, издалека:
— Достояние казахов исстари заключалось в земле, в скоте. А сейчас настало такое время, когда и скот и землю забирают в свои руки колхозы. Что остается на долю тех, кто раньше управлял всей степью? Только пустыни и каменистые горы… В нашей степи возникают совхозы, города, заводы. Все прежнее рушится. Что остается от былого национального обихода? Даже шапку-треух перестают носить! Мы предчувствовали наступление этих перемен и принимали меры, чтобы противодействовать им. Но масса отшатнулась от нас, изгнала из аулов почтенных людей, на которых все держалось. Пусть же эти пастухи и батраки испытают все, к чему их приведет теперешняя жизнь… Как нам держаться, спрашиваешь ты? Перегибай! Если скажут: сними волосы — сними и голову. Загони этот сброд в пустыню! Не давай ему ни капли воды, а когда увидишь, что он умирает, пройди мимо и скажи: «Это тебе заслуженная кара». Пусть глаза его облепят мухи…
Так, злобствуя, говорил Бейсек. Ярость его была яростью озлобленного кулака.
— Что касается Рымбека, таких людей называют в народе курицей того хозяина, у которого поспело просо. В прошлом он угодничал перед владельцами Спасского медеплавильного завода. В первые годы советской власти Рымбек умело скрыл свое прошлое и поступил на работу, но больше занимался хищением, чем работал. За открывшиеся злоупотребления его снизили в должности. Он примкнул к людям, подобным Бейсеку. Сближала их общая ненависть к советской власти и страх. Больше всего на свете Рымбек боялся, как бы не открылось его прошлое.
Выслушав Бейсека, Рымбек спросил:
— Значит, мы должны делать ставку на перегибы?
— Да, на перегибы! — подтвердил Бейсек. — Когда мы открыто пошли направо, нас разоблачили. Теперь надо прикрываться левыми лозунгами: только вперед! А на самом деле пусть все летит к черту! Если с тебя потребуют тысячу рабочих — скажи, что будет две тысячи, потребуют тысячу тонн угля — обещай две тысячи тонн. Но это не все. Перегрузить спину и сломать хребет — один метод. А вот второй — тормозить там, где это возможно… Саботаж, разрушение — все, вплоть до террора! Мы старались доказать, что карагандинские угли плохие, некоксующиеся, добывать их нет расчета. Но Чайкову и его дружкам удалось доказать обратное. Значит, надо срывать добычу, разваливать производство… Пятилетка приковала внимание всего мира. Ее нужно сорвать. Настало время для мобилизации всех наших сил. Если сейчас не добьемся своего, вряд ли впереди еще раз представится такая возможность.
— Кто же наш организатор? Кто нами руководит? — нетерпеливо спросил Рымбек.
Ответ последовал не сразу. Бейсек молчал. По его лицу было видно, что он колеблется. Он распустил свои толстые губы, морщины на лбу прорезались глубже. Наконец, шумно вздохнув, Бейсек заговорил:
— Всего сказать я не могу, да это и не нужно. Помни: надо держаться очень осторожно не только на собраниях, но и в уединенной комнате. Народ относится к нам враждебно. Время, когда мы пытались собрать вокруг себя массы, кануло в вечность. Это нам не удалось. Канули и те времена, когда без опаски можно было говорить друг другу, сколько у нас людей, кто эти люди… Теперь не так… Ты знай только меня, а тебя должен знать тоже один только человек, Я могу знать самое большое двух-трех.