Махмет слушал, часто кивал головой, а еще чаще произносил: «Конечно». Если бы Щербаков в эту минуту сказал: «Пузырь ты надутый», он и тогда бы произнес: «Конечно». Рымбек не случайно остановился на нем. Сейчас он старался поднять авторитет Махмета в глазах Щербакова:
— Это же новый специалист — молодой, растущий. Справится.
Махмет в ответ и на это кивал головой. А потом вышел, оставив в памяти у Щербакова эти свои кивки и неизменное словечко «конечно».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Ардак никогда еще не испытывала такой радости. Быстрыми шагами она шла домой, спеша поделиться с отцом новостью. Шаги ее не поспевали за полетом мыслей. Казалось, дом, до которого оставалось не больше сотни шагов, не приближается, а отдаляется от нее. Тогда она пустилась бежать. При этом волосы ее развевались, а черные, как смородина, глаза горели.
— Коке! — воскликнула она, задыхаясь, едва перешагнув через порог.
Отец медленно повернул к ней голову. Он сидел боком к двери, обняв руками колени.
Ардак слышала, как он сказал, не глядя в лицо, сидевшему рядом с ним Рымбеку:
— Я понял. Хватит слов, надо действовать.
Должно быть, они уже кончили разговор.
Рымбек сейчас же вышел, на ходу поздоровавшись с Ардак.
Девушка не могла понять, почему так неожиданно оказался у них этот крупный работник треста, никогда ранее не заходивший. Но на расспросы у нее не было времени. Она быстро положила на стол томики сочинений Ленина, а сверху — часики, которые сняла с руки.
— Это первые успехи вашей дочери, коке! Когда меня стали хвалить перед всем собранием, я не могла слушать от волнения!..
Сидевший неподвижно, как статуя, Алибек взглянул краешком глаза на книги, неохотно протянул руку и взял со стола часы. Прочитав выгравированную сбоку надпись — «Ардак Мырзабековой за ударный труд на культурном фронте», спросил:
— Кто сделал эту надпись?
— Слесарь Лапшин.
Алибек положил часы на стол, снова обнял свои колени и, не изменяя сурового выражения лица, сказал:
— Ты это получила за обман или продала свою совесть?
С лица девушки медленно сходил румянец, губы у нее вздрагивали, дыхание стало прерывистым. Не зная, что ответить, она села позади отца.
Она видела старый шрам на шее Алибека — след от удара ножом. Это навело Ардак на воспоминания о далеком ауле, о том забытом страшном дне… Справившись с собой, Ардак ответила:
— Я не умею ни продаваться, ни обманывать. Получила подарок за честную работу. Вы, коке, хорошо взвесили свои слова? Они для меня тяжелее камня!
Не в силах говорить дальше, она заплакала. Никогда Алибек не говорил с ней так грубо, злобно.
— У меня и слез не осталось, чтобы заплакать, как ты, — сказал Алибек. — Давай взвесим, кому тяжелее. Я упал с коня, раненный в жестоком бою. А ты, вместо того чтобы подать мне повод, уходишь к чужим. Это для меня тяжелее, чем рана, нанесенная врагом.
— Кто вам враг?
Алибек промолчал. Лицо его было темно-серое, только при слабом свете керосиновой лампы сверкали маленькие глаза.
Не в силах смотреть в эти глаза, Ардак опустила голову. Каменный уголь, горевший в плите, нагрел землянку до духоты, Ардак задыхалась.
— Вы что же, передумали? — спросила она с тревогой спустя некоторое время. — Вы тогда мне говорили, что решили честным трудом заработать доверие народа, что со старым покончено навсегда.
Алибек молчал.
— Я не могу понять, — продолжала Ардак, — или вы мне говорили неправду?
Не отвечая на ее прямой вопрос, Алибек горестно заговорил о другом:
— Учил, воспитывал… Даже в эти дни, когда над моей головой повисли черные тучи, я, как медведь, таскаю на своем горбу отцовские заботы.
— Вы все это делали только для себя, ради своего утешения. Так выходит. Теперь, когда собственная ваша жизнь увяла, словно прошлогодняя трава, вы готовы выдернуть зеленые побеги новой жизни.
— О какой жизни ты говоришь? Это не жизнь — это мучение!
Ардак горячо возразила ему:
— Народ, который я вижу вокруг себя, книги, которые читаю, учат, что жизнь — это труд. За свой короткий век я находила настоящую радость только в труде. Это так! Иначе люди не трудились бы в шахтах с таким воодушевлением!
Алибек отрицательно повел рукою.
— Все пустяки, дочь! Если человеку осталось жить только до обеда, если человек лишился всех своих богатств, говорить о том, что труд воодушевляет, — это опьянение! Опьянение, которое опаснее всех увлечений молодости! Очнись, иначе отравишься!