— Какая прелесть! Можно, я подумаю и завтра утром вам напишу?
Она сказала это очень любезно, но в голосе ее все же прозвучал еле заметный намек на то, что она ждет его ухода. Бофорт, очевидно, это почувствовал, но он не привык, чтобы его выпроваживали, а потому не двинулся с места и, упрямо нахмурив брови, продолжал на нее смотреть.
— Почему не сейчас?
— Это слишком серьезный вопрос, чтобы решать его так поздно.
— По-вашему, уже поздно?
Она холодно ответила на его взгляд.
— Да, потому что мне еще надо немножко поговорить по делу с мистером Арчером.
— Вот как! — отрезал Бофорт. Не уловив в ее тоне извинения, он слегка пожал плечами, со свойственной ему самоуверенностью взял руку графини, привычным движением поднес ее к губам и, крикнув с порога: — Послушайте, Ньюленд, если вам удастся убедить графиню остаться в городе, вы, разумеется, тоже приглашены, — своей солидной, тяжелой поступью вышел из комнаты.
На мгновенье Арчеру показалось, будто мистер Леттерблер предупредил графиню о его приходе, но ее следующие слова прозвучали так неожиданно, что он тотчас убедился в своей ошибке.
— Вы знакомы с художниками? Вы вращаетесь в их среде? — спросила она, с любопытством глядя на него.
— О нет. Я не думаю, чтобы здесь, в Нью-Йорке, существовала какая-то артистическая среда, они скорее составляют тонкий поверхностный слой.
— Но вы интересуетесь искусством?
— Очень. Бывая в Париже или в Лондоне, я никогда не пропускаю ни одной выставки. Я стараюсь не отставать от века.
Она опустила глаза на кончик атласной туфельки, выглядывавшей из-под ее длинных юбок.
— Я тоже очень интересовалась такими вещами, моя жизнь была полна ими. Но теперь я стараюсь все это забыть.
— Забыть?
— Да. Я хочу отбросить всю свою прежнюю жизнь и стать такою, как все здесь.
Арчер покраснел.
— Вы никогда не станете такой, как все. Она слегка приподняла прямые брови.
— Ах, не говорите так! Если бы вы только знали, как мне тяжело, что я так отличаюсь от других!
Лицо ее стало мрачным, как трагическая маска. Она наклонилась вперед, тонкими руками обхватила колени и, отвернувшись от гостя, вперила взор в неведомую темную даль.
— Я хочу уйти от всего этого, — повторила она. Он помолчал и откашлялся.
— Я знаю. Мистер Леттерблер мне говорил.
— Правда?
— Потому-то я и пришел. Он просил меня… Видите ли, я состою в фирме…
Она удивленно посмотрела на него. Потом глаза ее просияли.
— Вы хотите сказать, что можете мне помочь? Я могу говорить с вами, а не с мистером Леттерблером? О, это будет гораздо легче!
Слова ее растрогали Арчера. Он понял, что она сказала Бофорту о делах, чтоб от него отделаться, а заставить Бофорта отступить уже само по себе было немалой победой, и довольство собой придало ему уверенности.
— Я здесь для того, чтобы об этом поговорить, — повторил он.
Она сидела молча, по-прежнему опустив голову на руку, лежавшую на спинке дивана. Лицо ее казалось бледным и угасшим, словно яркий цвет платья приглушил на нем все краски. Она вдруг показалась Арчеру несчастной и даже жалкой.
«Теперь мы подходим к жестоким фактам», — подумал он, чувствуя, что его охватывает то же самое инстинктивное отвращение, которое он так часто осуждал в матери и ее сверстниках. Как редко ему приходилось сталкиваться с необычными ситуациями! Он даже не знал, какими словами о них говорить, ибо слова эти, казалось, принадлежали изящной литературе и сцене. От того, что должно было сейчас произойти, он чувствовал себя неловким и смущенным, как мальчишка.
Помолчав, госпожа Оленская неожиданно разразилась страстной тирадой.
— Я хочу быть свободной, я хочу стереть все прошлое!
— Я вас понимаю. Лицо ее смягчилось.
— Значит, вы мне поможете?
— Прежде всего, — нерешительно начал он, — я, вероятно, должен знать немного больше подробностей…
Она казалась удивленной.
— Но вы ведь знаете о моем муже… о моей жизни с ним?
Он утвердительно кивнул.
— Тогда… тогда о чем же еще говорить? Разве в нашей стране такие вещи допустимы? Я протестантка, наша церковь в таких случаях не запрещает развода.
— Разумеется, нет.
Оба опять замолчали, и Арчер мысленно увидел, как между ними возник отвратительно ухмыляющийся призрак графа Оленского. Письмо его, размером всего в полстраницы, было именно тем, что он в разговоре с мистером Леттерблером назвал весьма неопределенным обвинением злобного мерзавца. Но есть ли в нем хотя бы доля правды? На этот вопрос могла ответить только жена графа.