— Что верно, то верно, — кивает Лотта, она сидит, скрестив на груди руки, чтобы повыше поднять свой бюст.
О женщины! Альберт наливает себе полный стакан коньяку, выпивает его и спрашивает:
— Кто знает такую игру — «Петушок, выходи»? — (Петушок в таких делах, которые выходят за рамки приличия, но по-другому, это не то что мои вульгарные попойки.)
— Лучше поиграем в стрип-покер, — предлагает юнец.
— А что это такое? — спрашивает Ио.
— Играют в покер. Тот, кто проиграл, снимает с себя какую-то часть одежды.
— И так до конца, — говорит Жанна.
— Я не умею играть в карты, — говорит Ио, и это звучит как неодобрение, ведь он хозяин дома, хотя и замаскированный попугаями и подсолнухами. Пробка от шампанского снова летит в потолок и отскакивает прямо в затылок Антуану.
— Боже милостивый, черт побери! — восклицает он. — То есть я хотел сказать: бывает же такое!
Альберт пьет. Хоть и не очень давно это было, но все же, что ни говори, а с тех пор уже годы прошли, это было первое в его жизни шампанское, довольно дорогое, но как было не отметить рождение Клода? Господин декан поднял бокал с пенящимся напитком и произнес тост в честь женщины, которая со славой и нежностью стала краеугольным камнем домашнего очага, — я работал тогда кладовщиком, а Таатье, наша слава и нежность, целыми днями сидела дома и шила на заказ, мы тогда получили свою долю счастья, на горизонте еще не было видно ни облачка.
Шампанское стоило дорого, мы долго пили эту единственную бутылку, и потом целую вечность, несколько лет подряд, я мечтал, заполняя таблицу футбольного прогноза: «В понедельник приду домой, а посыльный внесет следом целый ящик шампанского и поставит на кухне перед изумленной Таатье».
Но за всю свою жизнь я угадал только восемь раз по одиннадцать пунктов и два раза — по двенадцать, и в обоих случаях были еще десятки тысяч болельщиков, тоже отгадавших по двенадцать пунктов.
— Почему Таатье нельзя пить шампанское здесь, вместе с нами? — спрашивает он, и Жанна трогает его за руку. Ее длинные, узкие пальцы — загар на них темнее, чем у него, — гладят его руку, и браслет позвякивает серебряными цепочками. Ему хочется сказать что-нибудь насчет ее выбритых подмышек, но он боится, что она сочтет это неприличным.
— Ты пьян, Альберт? — спрашивает она.
— Нет. — Как будто на этот вопрос кто-нибудь отвечает утвердительно.
— А я уже пьяна.
— Браво! — говорит Ио, который сидит, наклонившись в их сторону, и давно прислушивается к их разговору. Альберт пытается отогнать от себя мысль, что вот так же сидит он в исповедальне — право, момент совершенно неподходящий! — но ведь это именно та самая поза, наиболее удобный наклон корпуса, чтобы слушать шепот и отпускать грехи.
Тилли сидит расставив колени, вряд ли она сама этого не замечает.
— Есть такая игра, — говорит Натали, — но я не знаю, как она называется.
— Что это за игра? — спрашивает Антуан.
— Ио, как называется эта игра, в которую помощник пастора и месье Жан иногда играют с нами — («с нами» прозвучало немного неуверенно, с запинкой), — когда один показывает что-нибудь, а другие должны отгадать, что именно он делает?
— Шарады, — говорит Ио.
— Шарады, — говорит Жанна.
— Но для этого… — Ио окидывает взглядом семейство, взвешивая все «за» и «против».
— Я не знаю такую игру, — говорит Лотта, — у меня вообще с играми плохо получается. Еще в школе не умела.
— Так как же она называется? — переспрашивает Антуан.
Клод включает свой транзистор на полную громкость. Тилли, которая хохочет не переставая с той самой минуты, когда она оказалась в одном белье, разгуливает по комнате, потирая ягодицы, точно желая разгладить на них все морщины. Транзистор вопит — музыка в стиле Клода, амазонки поют по-английски, жалобно вскрикивая, не женщины и не мужчины, а ангелы, слившие голоса в непристойном визгливом хоре, — настоящие конвульсии перед микрофоном, отраженные и умноженные акустическим эхом, с барабанной дробью каблуков и глухими ударами, бьющими по вискам.
— Идем танцевать, — зовет Тилли.
— Танцуют все! — громко провозглашает Антуан.
Тилли идет первая, и каждый вынужден последовать ее примеру, даже строптивая Натали.
— Твист, твист, итс э твист и да-да-да, — верещит Клод, хватает за плечи Ио, механически раскачивает его вправо и влево, тычет кулаком в живот и дергает за руки, точно за рычаги поломанной машины, которую необходимо пустить в ход. Ио цепляется за юношу. Альберт, насколько это возможно, пытается танцевать, повторяя все движения за Жанной, и та пылает огнем, поднимает на три счета колени, размахивает руками, в противоположность Клоду, в стороны, а затем прижимает ладонь к уху. Альберт не уступает им, какая-то мышца или жила, кажется, идет прямо от лодыжки к сердцу и причиняет нестерпимую боль, но он успокаивает себя: эта музыка не может долго продолжаться, когда-то она должна кончиться, ничто ведь не продолжается вечно.