— Да ничего, просто гуляем, — ответил отец.
Полицейские переглянулись, очкастый подвигал взад-вперед свой велосипед, словно ему вдруг приспичило отлучиться по нужде, велосипедная рама казалась диковинным никелированным отростком его тела.
— Вы кто такой? — спросил тот, что был справа.
— Я Херарт Аартс, — ответил отец.
— Что ты тут делаешь?
— Гуляю с Петером.
— Это ты Петер? — спросил очкастый.
— Да, мой сын, — сказал отец.
— Значит, он твой отец? — снова спросил очкастый.
Петер кивнул.
Полицейские снова переглянулись, тот, что был справа, уселся на свой велосипед.
— Все в порядке, — бросил он, — можете и дальше преспокойно гулять. Поехали, шеф.
— Прошу прощения, менеер Аартс, — сказал старший, поднося руку к козырьку фуражки, под которым блестели очки в тонкой серебристой оправе, и улыбнулся, — поймите, мы должны следить за порядком.
— Что это они? — спросил Петер, когда они прошли еще немного (правда, не по мосту, как предлагал отец).
Прямо перед ними полыхали на солнце стекла фабричного склада, рабочие в грязных нижних рубашках и брюках защитного цвета таскали кирпичи.
— Иной раз на берегу реки случаются убийства, — сказал отец, — но я-то тут при чем? Интересно, почему они остановили именно меня? Ну почему всегда меня? Хоть на минуту оставили бы меня в покое…
Петер с тоской подумал: «Ну начинается, опять эти отрывистые слова, этот хриплый голос: „У меня нет друзей, нет даже кафешки, куда бы я мог пойти, нет, наконец, даже своей комнаты в собственном доме“» — и спросил:
— Так мы больше не вернемся домой, папа?
Они остановились, и отец, наклонившись к нему, сделал такое движение, будто хотел погладить сына по волосам, но не решился.
— Смешной ты мальчишка, Петер. Неужели ты и впрямь поверил? Где же нам ночевать?
— У бабушки.
— Ты ее не знаешь, — сказал отец, — а то бы ты никогда так не сказал.
— Правда, — согласился Петер.
— Может, она давно уже не живет в Херенте, — продолжал отец. Петер внимательно слушал его — хотелось узнать, куда уехала бабушка и увидит ли он ее еще когда-нибудь. — За радиоприемник нам дали бы по крайней мере тысячу франков, на такие деньги наша семья может прожить три недели. А она не желает. Не хочет, и все тут. Ей, видите ли, подавайте музыку, целый день восседает в своем кресле и с утра до позднего вечера, когда уж и я прихожу домой, крутит катушки радио, а мы с дядей Альбертом вынуждены дожидаться ее на кухне, зимой мерзнуть, а летом задыхаться от жары. Ей бы только ссориться со всеми на свете: то со своим братцем повздорит, то с соседями.
— И с тобой тоже, — добавил Петер.
Они пробирались среди густой травы по тропинке, посыпанной красноватым щебнем, она огибала фабрику и спускалась к реке, которая казалась сейчас совершенно недвижимой, над водой повисли стрекозы. Наконец они бросились в траву и улеглись на земле: отец на спине, согнув ноги в коленях и раскинув руки, а Петер — рядом с ним на животе.
Когда он поднимал глаза, он видел прямо перед собой ноздри отца, его полуоткрытый рот, зубы и нижнюю половину щеки. Ни лба, ни волос как бы не было. Не было видно и глаз, зеленоватых глаз отца. И черепа тоже. А вот кадык виден явственно. Петер отводил глаза от отца и смотрел прямо перед собой: небо, белесое в вышине, отливало голубизной над верхушками тополей, шелестевших на противоположном берегу реки.
— Тебе хорошо лежать так, папа? — спросил он.
— Да, Петер, — произнес отцовский рот, и под жужжание бесчисленных насекомых, под возгласы рабочих, доносившиеся с фабрики, и грохот подъезжавших к ямам вагонеток Петер незаметно заснул, а когда проснулся, солнце уже клонилось к закату над противоположным берегом. Он заметил, что лицо отца блестит от пота, оно покраснело и как бы отекло. Петер подумал: «Интересно, спал отец или был занят еще чем-то».
— Идем домой, Петер.
— Не хочу, — заупрямился он.
— Перестань канючить, Петер, — сказал отец и весь передернулся, как это обычно бывает с ним по утрам, пока он не выпьет свой неизменный глоток портвейна. В такие минуты Петеру, подглядывавшему за отцом, казалось, будто какой-то невидимый великан встряхнул отца или налетел стремительный ураган, который сейчас переломит его, точно соломинку. — Идем, — сказал отец, и они двинулись в обратный путь. Теперь они шагали быстрее.