Когда открывается занавес, освещена только гостиная. Паттини, усталый, согбенный человек лет пятидесяти, сидит на кушетке. Он говорит медленно, вяло и подчеркнуто миролюбиво. Его жена когда-то, по-видимому, была красавицей, но от былой красоты уже ничего не осталось, она стала суровой и раздражительной. Мать за столом, пьет кофе.
Мать. Ты отлично знаешь, Паттини, запонки нужны Томасу. Для чего они понадобились тебе именно сегодня? Можно подумать, ты нарочно все это придумываешь. Тебе хочется, чтобы он выглядел оборванцем? Ты ведь знаешь, как много от этого зависит, и тем не менее не можешь обойтись без своих фокусов.
Отец. Неужели один раз нельзя взять его запонки? Он же берет мой крем для бритья и носит мои рубашки. Так почему я должен вечно закалывать манжеты булавками?
Мать. Наденешь их завтра, Паттини. Можешь надеть и послезавтра, хоть каждый день носи их, начиная с завтрашнего дня, но не сегодня, когда все поставлено на карту.
Отец. Ну хорошо, хорошо. Возьми. (Расстегивает запонки и протягивает ей.)
Мать кладет запонки на стол.
Мать. Знаю я тебя. Снова хочешь затеять скандал, хочешь довести меня и все испортить.
Отец безнадежно машет рукой.
Мать. Пытаешься спрятаться, да? У тебя, как всегда, от страха коленки подгибаются, и ты уже готов сбежать из дома. Так и скажи. Дверь вон там, иди, пожалуйста. Брось меня тут одну, в этой лачуге. Мне ведь не впервой все расхлебывать. Двадцать пять лет только этим и занимаюсь. Иди.
Отец. Никуда я не пойду, ты же знаешь.
Мать. А ведь тебе хочется, очень хочется сбежать.
Отец. Мне некогда. Нужно еще поработать над концертом.
Мать. Хм.
Отец. Послушай, я вообще хоть раз выходил из дома за эти месяцы? Я так больше не могу. Я не желаю видеть людей. Все они на одно лицо: завистливые ничтожества. Помнишь, тогда, в «Ампире»?
Мать. Какой ветер! Сейчас польет. Может, Хилда не рискнет выйти на улицу в такую погоду? А вдруг начнется дождь?
Отец. Ничего. Пройдется под дождем. Который час?
Мать. Без четверти четыре.
Отец. Если она придет в четыре, мне уже не удастся поработать.
Мать (мрачно). Нет, конечно.
Отец. И так изо дня в день, целыми неделями. Ни одной свободной минуты, чтобы сесть за работу. Время уходит, утекает, как вода сквозь пальцы, а я должен сидеть и молча смотреть на все это. Я не вынесу такой жизни.
Мать (вначале очень язвительно, затем смягчается). Ты уже двадцать лет это твердишь. Пойди посиди у себя в комнате, успокойся.
Отец. Ты ведь сама сказала, что не надо уходить. Скоро явится Хилда, и я должен быть здесь, должен принять ее. Ей хочется посмотреть на отца, на меня то есть. А ее собственный отец будет?
Мать. Право, сидел бы ты лучше в своей комнате, Паттини.
Отец. Ах вот как? Ну хорошо. Ты сказала, у них есть пластинка с моим «Реквиемом»? Ну и как, нравится ей? Хилда девушка интеллигентная и, должно быть, натура тонкая?
Мать. Очень может быть.
Отец. Так, говоришь, она не красавица?
Мать. Хилда — вылитая мать, твоя сестрица. Сейчас-то ты сдал, а раньше, в школе, был хорош.
Отец. Да, верно.
Мать. Ну, она, конечно, не урод, эта Хилда, особенно если наштукатурится (хихикает), правда, ей бы еще нос попрямее, да бедра поменьше, и ноги не такие тощие, а самое главное, лучше бы она рта не открывала.
Отец. Но, может быть, у нее тонкая душа, дорогая?
Мать. Хм. Она уже немолода, Паттини, вот в чем дело. Как-никак тридцать восемь. Хотя фигурка для ее возраста ничего. Она еще девица, вот и сохранила фигуру. Что ж, это единственный выход.
Отец. Ну ладно, раз ты так считаешь.
Мать (кричит наверх). Томас!
Отец. А если устроить небольшое торжество по случаю обручения? Посидели бы мирком, по-домашнему, а я бы сыграл вам первую часть моего концерта.
Мать (визгливо). В этом доме?
Отец. А что? По такому случаю пианино можно притащить от Альфреда.
Мать. А вдруг Хилда заявится сюда с матерью? Ух, я прямо вижу, как эта твоя сестрица, эта хромоножка Мириам, ковыляет к нам, плюх-плюх-плюх: «Ах, Генри, где же те два персидских ковра, что достались тебе от мамы? Ах, Генри, где мамино венецианское зеркало? Ах, ах!»
Отец. Мириам не придет к нам после стольких лет.