Элена (Эдварду). Но ведь тот маленький обман не имел никакого значения? Правда, мой цыпленочек? Мы договорились забыть его, похоронить навсегда. Ничего не было, верно?
Эдвард (Элене, дружелюбно). Ты нарядилась Камиллой. Была в кринолине. С маминым веером. Я сам нарисовал тебе три мушки. (Показывает три точки на своем лице.) Страстную — возле правого глаза, изысканную — на щеке и кокетливую — возле губ.
Элена. А ты был маркизом, в коротких штанах и в напудренном парике. Ты был самым красивым мужчиной на балу и улыбался мне так, словно видел меня впервые.
Эдвард. И вдруг ты исчезла, и я не мог тебя отыскать в этой распаленной, неистово скачущей толпе.
Паул (ему явно надоело молча слушать этот разговор). В каком году это было?
Элена и Эдвард (вместе). В прошлом.
Паул. На побережье было много англичан в прошлом году. Из-за того, что сняли валютные ограничения.
Эдвард. Вокруг меня топали и приплясывали искусственные носы и монашеские рясы. Они дышали мне в лицо и скакали вокруг меня, взявшись за руки. Тебя нигде не было. И только через час…
Элена (громко). Через полчаса. Не больше чем через полчаса, Эдвард. Не нужно преувеличивать.
Эдвард. Через час ты вышла из двери, на которой старинной вязью было выведено: Для мужчин. Ты шла под руку с моряком.
Элена. Через полчаса!
Эдвард. Откуда мне было знать, что это настоящий матрос, из тех, что расквартированы в Бланкенберге, и он даже не потрудился переодеться. (Сердится.) Он, видите ли, в своей грязной матросской робе зашел в казино, чтобы…
Паул. Ловко придумал! Однажды в опере я видел негра, который должен был на сцене изображать негра. Так вот, вы мне не поверите, свою черную физиономию он еще вымазал черной краской!
Эдвард. Я глазам своим не поверил, стоял как идиот и еще спросил у тебя, какое у него звание, квартирмейстер или старший матрос, помнишь? (Язвительно хохочет.)
Элена. Откуда я могла знать все бельгийские военно-морские звания? У него была одна или две нашивки, то ли на рукаве, то ли на плече — уже не помню!
Эдвард. Вы оба увидели меня, он поцеловал тебе руку и исчез, хохоча во все горло.
Элена. Ты смотрел на него с таким удивлением, дорогой, будто никогда прежде не видел моряков.
Эдвард. Ты тоже тогда засмеялась. Потом, когда мы пошли к выходу, сказала: «Я так хотела».
Элена. Да, я так хотела.
Паул (не в силах больше слушать их разговор, звонко чмокает губами). Вечером будет не так влажно. Море немного отступит. Говорят, в Средиземном море почти не бывает приливов и отливов, и все же…
Элена. Дорогой Эдвард! Бука ты мой! Зануда! Бледнолицый мой дурачок! Мы же договорились забыть об этом, вычеркнуть этот эпизод из памяти.
Эдвард. Я так хотела, я так хотела, я так хотела!
Паул. Уж если женщине что-нибудь взбредет в голову… (Умолкает.)
Элена. Он тут капризничает, Паул, а знаешь, что он хочет нам, людям двадцатого века, втолковать? Что номер, который я выкинула с тем моряком — я и лица-то его уже не помню, — что та маленькая шалость настолько выбила его из колеи, что у него уже нет желания даже загорать. Вот так! Этот ничтожный эпизод, видите ли, смертельно обидел его, и он не забудет его до конца дней. (Эдварду.) Я права? Ты это так хотел бы нам объяснить? И даже сам готов в это поверить…
Паул (встает, делает глубокий вдох, разводя руки в стороны). Уф, наконец-то ветерок!
Элена. Но я не хочу такого объяснения. Я его не принимаю! (Пауза. Говорит очень спокойно.) Это продолжается уже две недели.
Паул (сочувственным тоном). Две недели!
Элена. Я все перепробовала, Паул. Угрожала, умоляла, льстила, ползала перед ним на коленях. Я сказала ему — правда, дорогой? — что, если он этого не прекратит, я сбегу. Надену черное атласное платье, туфли на высоком каблуке и встану где-нибудь в порту, а потом пойду с первым встречным — полицейским, рыбаком, туристом, неважно с кем. Когда же я снова вернусь сюда, я расцвету, как цветок, нальюсь, как бутон. И знаешь, что он мне на это ответил? Нет, не могу сказать! Мне стыдно!