Где-то кричат чайки.
Паул. В его взгляде есть что-то… (Умолкает.)
Возвращается Эдвард с колодой карт и садится на свое прежнее место в углу.
Элена. Дорогой, Паул находит, что в твоем взгляде есть нечто такое… Как ты сказал, Паул?
Паул. Ну…
Элена. Ну что же ты? Говори!
Паул. Запретное желание не покидает его и мучит. Почему? Потому что он боится этого желания.
Элена. Ты вещаешь, словно школьный учитель на уроке.
Эдвард (невозмутимо, Паупу). Дерево?
Паул. Да, я имею в виду это дерево.
Эдвард (улыбается). Ты хитрец.
Паул (явно польщен). Если работаешь начальником отдела в министерстве, нужно уметь видеть. Конечно, локтями тоже нужно уметь действовать, но прежде всего — глазами. И вот сегодня я увидел… то, что увидел. Впрочем, меня это не касается. Я добросовестно выполняю свою работу, потом еду в отпуск, вот так и строится вся моя жизнь. Я не пытаюсь служить примером хорошего поведения или нравственности. Меня не волнует ни проблема продолжения рода, ни чья-либо смерть.
Эдвард. Ты мудрец, Паул, браво! Продолжай в том же духе, и с тобой никогда ничего не случится. (Почти радостно.) Теперь, когда все выяснилось и ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, любезный мой гость, займемся картами.
Элена. Ничего не понимаю. О чем это вы?
Паул (отечески). Не утруждайте свою прелестную, очаровательную головку.
Эдвард. Наш природовед, кажется, переходит на фамильярность. И вместе с тем, как результат обширных познаний, рождается осуждение. (Помолчав.) Ты меня осуждаешь?
Паул. Нет.
Э д в а р д. А ее?
Паул. С чего бы?
Эдвард. Не знаю. Я никогда не копаюсь в чужой душе, как это делаешь ты. Я полагаю, что, если человек тихо-тихо, совершенно неслышно вторгается в чужую душу и без тени сомнения копается в чужих делах, он должен испытывать к своим жертвам неприязненное чувство — своего рода осуждение.
Паул густо краснеет.
И тогда к высокомерию примешивается нескрываемое ликование. Не так ли, Паултье?
Паул (сердито). Отстань от меня! Меня совершенно не трогает твое брюзжание и твои рассуждения по поводу собственного счастья или несчастья. Иди-ка лучше к своему дереву.
Эдвард. Я так и сделаю, друг мой.
Элена. Паул, ты же мне обещал…
Паул. Да, да. (Пауза.) Так мы займемся пасьянсом или нет?
Эдвард (почти ласково). Садись сюда.
ГІаул садится на диван рядом с Эдвардом. Они раскладывают карты. Элена красит ногти, сидя на плетеном стуле, спиной к ним.
Все это отдает пошлостью. Ты прав. Я говорю о моем нытье по поводу собственной персоны. Но как уйти от этого?
Паул. Ты разве не служил в армии? Где ты был во время войны?
Эдвард. Как уйти от этого, спрашиваю я.
Паул. Бубновая восьмерка на черную девятку. Вот так!
Эдвард. Это мерзко, я согласен, плохо помнить только о собственных несчастьях. И все-таки в этом есть что-то приятное.
Паул. В несчастье?
Эдвард. Да. В этом какой-то привкус горького миндаля.
Паул. Ну, это уж слишком!
Эдвард. Да, Паул. (Хочет что-то сказать, но не решается.) Смотри внимательно. Сюда. Ой, нет! Два черных валета в одном ряду. Черные близнецы.
Элена (в пространство). Я на восемь лет моложе Эдварда. Нет, на семь. До ноября прошлого года мы были счастливы. Целую вечность. Семь благословенных лет. Я была его рабыней, его матерью, женой, любовницей, бабушкой, его сержантом и его королевой. Я была для него всем, если не считать его отца, этого великого семейного шута. Просто ума не приложу, что делать. У него что-то на уме. Он словно закован в панцирь, в латы из меди. Поэтому и не желает загорать. Он варится в своей медной оболочке, этот стерилизующийся слизняк.
Паул. О, какой ужас! Девятка треф. Она предвещает беспутство.
Элена. Как он произносит это слово! С таким удовольствием, прямо смакует.
Пауза. Вдалеке слышны крики купающихся.
Сколько времени прошло! За три месяца ни разу. А я боюсь с ним об этом говорить. В американском докладе утверждается: в семьях высокопоставленных чиновников такое случается не меньше двух-трех раз в неделю. Как раз у таких, как Эдвард. Это, конечно, в среднем. Впрочем, не так уж плохо. Хоть бы у него это прошло! Ведь мне скоро тридцать два. А там не за горами и сорок.
Во время ее монолога из дома снова доносится голос матери, на этот раз можно разобрать, что она говорит: что-то про карты.
Паул. Нет. Дальше некуда, просто некуда! Десятка червей — десять скорбей.