— Это имя, которое стоит у меня в паспорте, — несколько напряженно сказал учитель.
— Ах, конечно, — кивнул мужчина. — К тому же это нужно не мне, а моему сынишке, на будущее.
— Это ничего не меняет, — ответил учитель.
— Благодарю вас, — сказал мужчина и, пожимая учителю руку, пощекотал ему ладонь — условный знак.
Гордый от того, что вписал свое имя в их скрижали, игнорируя Сандру и ее просьбу, нет, ее приказ, учитель вышел на воздух, рассеянно послушал разговор отдыхающих, безрезультатно поискал Рихарда Хармедама, отогнал мысль о том, что надо бы обдумать продолжение своей речи, заметил, что делегаты сторонятся его, видимо боясь помешать ему сосредоточиться. Они перебирали в памяти военные эпизоды. Потом на крыльце появилась Алесандра Хармедам и крикнула: «Доктор, доктор!», и он сперва подумал, что кто-нибудь ранен, нуждается в помощи врача, но без всяких сомнений ее призыв, не содержащий в себе ничего страшного и вместе с тем смахивающий на приказ, был адресован ему, она поманила его пальцем и подмигнула, подзывая его, будто слугу, и он последовал за ней в комнату рядом с кухней, между столов с тазами и гладильных досок. Она оперлась на полку, на которой стопкой были сложены мужские рубашки и носовые платки, комната пахла паленой тканью.
— Подойди ближе, — сказала она. Она закусила нижнюю губу, потом стала грызть ноготь.
— О чем ты собираешься говорить? — спросила она.
— О том, с чего я начал.
— О Фландрии?
— Именно.
— Что ты знаешь про Фландрию? Знаешь ли ты, что она означает для наших людей?
— Уже слишком хорошо.
— Ха-ха, — сказала она.
Плохая игра. Пансионерка, выступающая в самодеятельном спектакле. Она взяла утюг, прижала его к щеке.
— Ты собой доволен? Ты рад? — спросила она.
— Более или менее.
— Заткнись, — сказала она. — Неужто перед лицом Господа Бога и всех святых ты можешь быть доволен тем, что ты тут устроил?
— Я никогда…
— Что никогда? Что никогда? Ты думаешь, это никогда не всплыло бы и мы не узнали бы, что вы задержали доктора Хейрему на границе?!
Она изменилась до неузнаваемости, обеими руками вцепилась в полку позади себя так, что жилы посинели и вздулись. Она тяжело дышала, ее узкая грудь с ложбинкой толщиной в мизинец между двумя холмами вздымалась, как у танцовщицы, живот у которой неподвижен, а плечи ходят ходуном. Она побелела от ярости. Я шагнул было к ней, но она угрожающе подняла утюг тупым концом мне навстречу.
— Это правда, что говорит Спранге: ты не фламандец?
— Кто?
— Ты голландец?
— Нет.
— Тоже нет! А! Значит, это правда, правда то, что он говорит!
Она хотела отвернуться, расплющить свое искаженное отчаяньем лицо о стену, но побоялась повернуться ко мне незащищенной спиной, она обуздала свои губы, и на ее шее, словно канаты, проступили жилы. Мне показалось, что в коридоре кто-то слушает нас. Она завопила:
— Не думай, что тебе удастся удрать отсюда! Еще никто не смел поступить со мной так, я перережу тебе глотку, я убью тебя…
Учитель смотрел на нее, как смотрят на незнакомую женщину, он сказал ей, что он фламандец и что он был учителем немецкого и английского языков в Атенее, но ее голова в венчике колючих черных волос откинулась назад, и она захохотала:
— Ты думаешь, что мы здесь ничего не соображаем? Мы знаем вас всех как облупленных, людишек из тайной полиции! У нас тоже есть связи, менеер. Ах вы явились сюда вынюхивать! Ну что ж, ты сам этого захотел. Гости еще ничего не знают, только Спранге и я, но…
— А откуда Спранге знает?..
— Откуда знает Спранге! Ха-ха! — Лицо ее перекосилось, и она зарыдала от злости. — От вас же пахнет! Воняет, знаешь ты это или нет! Это же так характерно для тайной полиции, поручить еврею самую грязную работу. И я… — Ее плечи затряслись.
— Ты ничем не пахнешь, — сказал учитель легко и непринужденно.
— Я же видела это, но подумала, что это след операции, мне и в голову не пришло!..
— Я обрезанный, — солгал учитель. — Как все мужчины моего народа.
Ее пронзительный вопль был слышен, вероятно, во всем доме, и он захохотал.
И когда смех, оборвавшись, застрял у него в горле, он услышал голоса в коридоре и невольно взглянул на существо перед ним, на ее искаженное лицо с оскалом зубов, руки, пытавшиеся утюгом защитить поруганное лоно, и он мило улыбнулся ей.
— А я думал, что ты оттого так и возбудилась, что я еврей. И потому была так покорна потом, Сандра, мой ангел.