Мне было совершенно ясно, что передо мной разыгрался второй акт, если можно так выразиться, психической драмы, и все следующее утро я размышлял над тем, как мне следует поступить. Я уже проглядел утреннюю газету, в которой, как и следовало ожидать, не содержалось ни малейшего упоминания о виденном мной ужасном происшествии; то, что я видел, конечно же, не произошло, но я знал, что это случится. Хлипкая завеса времени приподнялась перед моими глазами, и я увидел то, что можно было бы назвать будущим. С точки зрения течения времени, конечно, это было будущее, но с моей точки зрения, это было прошлое, которое должно было случиться в будущем. Оно уже произошло, и должен был наступить момент воплощения прошлого в реальное настоящее. И чем больше я думал об этом, тем с большим отчаянием понимал, что ничего не могу сделать, чтобы что-то изменить.
В этот момент я прервал его рассказ.
- Так вы ничего не предприняли? - воскликнул я. - Но ведь вы же могли предпринять хоть какие-то шаги, чтобы попытаться предотвратить трагедию.
Он покачал головой.
- А что я мог сделать? - спросил он. - Пойти к сэру Генри и сказать, что видел его в метро в тот самый момент, когда он кончает жизнь самоубийством? Давайте посмотрим. Либо то, что я видел, было чистой иллюзией, игрой воображения, и в этом случае оно не имеет никакого значения для реального развития событий, либо это было на самом деле, произошло и произойдет. Или же, что не совсем логично, рассмотрим нечто среднее. Посещают ли его мысли о самоубийстве, по причине, о которой мне ничего не известно, посещали или будут посещать? Не совершу ли я ужаснейшую ошибку, натолкнув его своим рассказом на подобные мысли? А может быть, мой рассказ заставит его принять решение, которое еще окончательно не принято? Это весьма щекотливое занятие, игра с душами, как говорит Браунинг.
- Мне кажется, в данном случае невмешательство выглядит бесчеловечно, - сказал я.
- Невмешательство во что? - спросил он. - А если вмешательство, то каким образом?
Все человеческое во мне до сего момента, казалось, вопияло при мысли о невмешательстве в трагические события, но оно было вынуждено признать себя побежденным неумолимой, строгой логикой. Мой мозг говорил мне об этом, в то время как чувства продолжали твердить иное. Мне нечего было сказать в ответ, и он продолжал.
- Вам также следует помнить, - сказа он, - что я верил тогда, и верю сейчас, что событие произошло. Причины его, каковы они ни были, уже имели место, и его перемещение в реальность было неизбежным. Это именно то, о чем я вам говорил в самом начале своего рассказа, когда просил быть внимательным, и когда упоминал о том, как трудно соотнести прошлое и будущее. Вы по-прежнему можете считать, что конкретное действие, а именно самоубийство сэра Генри, еще не произошло, поскольку он пока еще не бросился под выходящий из туннеля поезд. Для меня же это свершившийся факт. Я считаю, что, кроме его реального воплощения, все уже случилось. И мне кажется, что сэру Генри, материальному сэру Генри, это тоже известно.
Едва он это произнес, по теплой освещенной комнате прокатилась волна ледяного воздуха; волосы у меня на голове зашевелились, когда эта волна проходила, казалось, сквозь мое тело; пламя в камине затрепетало. Я оглянулся, чтобы посмотреть, не открылась ли дверь за моей спиной, но она оказалась закрытой; шторы на закрытом окне также были неподвижны. Энтони сделал несколько быстрых шагов, сел в кресло и обвел взглядом комнату.
- Вы что-нибудь почувствовали? - спросил он.
- Да, внезапный порыв ветра, - ответил я. - Ледяной.
- Что-нибудь еще? - продолжал он. - Какое-нибудь другое ощущение?
Я помолчал, прежде чем ответить, прислушиваясь к своим ощущениям: со мной происходило, по всей видимости, то же самое, что испытывал Энтони, когда сталкивался с призраками живых или явлениями мертвых. Скорее всего, это было последнее, и я могу сказать, что ощущения, испытанные мною, сводились к леденящему страху и чувству какой-то безысходности. Тем не менее, я не видел вокруг себя ничего, что могло бы их вызвать.
- Это довольно жуткое ощущение, - ответил я.
Сказав так, я пододвинул свое кресло поближе к огню и опасливо окинул взглядом ярко освещенную комнату. Я заметил, что Энтони пристально смотрит на часы, стоявшие на каминной полке между двух электрических светильников. Те самые часы, которые он предложил остановить перед началом своего рассказа. Стрелки на них показывали пять минут первого.
- А вы видели что-нибудь? - спросил он.
- Абсолютно ничего, - ответил я. - Я должен был что-то увидеть? Что именно? Вы полагаете...
- Нет, не думаю, - сказал он.
Этот ответ странным образом подействовал на меня; чувство, которое я испытал при дуновении холодного воздуха, не ослабло, скорее, стало более острым.
- Но вы сами, конечно, определенно знаете, видели вы что-то или нет? - спросил я.
- Иногда в этом нельзя быть полностью уверенным, - сказал он. - Я хочу сказать, что не уверен, видел ли я что-нибудь. И я даже не уверен в том, что история, которую я вам рассказываю, окончилась сегодня ночью. Полагаю, можно ожидать дальнейшего развития событий. Если вам угодно, то сейчас я не буду продолжать своего рассказа, и вы можете лечь спать, а утром я продолжу ее с того самого момента, на котором остановился.
Его абсолютное спокойствие передалось мне.
- Вы считаете, мне следует поступить именно так? - спросил я.
Он снова окинул взглядом комнату.
- Видите ли, мне кажется, только что в комнату проникло нечто, - сказал он, - и здесь может случиться то, что вам не очень понравится, в таком случае вам лучше пойти спать. Разумеется, нет ничего, представляющего хоть малейшую опасность, что могло бы навредить нам тем или иным способом. Однако, близится тот час, когда я на протяжении нескольких ночей имел видение, как я вам уже говорил, они случаются в одно и то же время. Почему, сказать не могу, но выглядит это так, будто дух продолжает оставаться связанным с земной обителью каким-либо обязательством, или, например, временем. Мне кажется, что я увижу его, а вы, скорее всего, нет. Вы не настолько подвержены, в отличие от меня, этому... этому бреду...
Я был испуган, и прекрасно это сознавал, но мне было интересно, а кроме того, нечто вроде самолюбия проснулось во мне при его последних словах. Почему, спрашивал я себя, я не могу увидеть невидимое?
- Мне не хочется спать, - сказал я. - Мне хочется услышать окончание вашей истории.
- На чем я остановился? Ах, да: вы спрашивали, почему я ничего не предпринял, как только увидел приближающийся к платформе поезд, а я ответил, что просто не мог ничего сделать. Если вы думаете иначе, то, узнав, чем все закончилось, думаю, вы согласитесь со мной... Прошло пару дней, на третий день утром я обнаружил в газете сообщение, в точности совпадавшее с моим видением. Сэр Генри Пэйл, ожидавший на платформе Стрит Стейшн Дауэр последнего поезда в направлении Южного Кенсингтона, вдруг бросился на рельсы прямо перед ним, как только он показался из тоннеля. Машинист попытался затормозить, но поезд двигался по инерции еще несколько ярдов, колесо прошло по груди несчастного и раздробило ее, став причиной мгновенной смерти.
Было проведено расследование, и на свет всплыла одна из тех мрачных историй, которые в случаях, подобных этому, иногда отбрасывают полночную тень на жизнь, представлявшуюся безоблачной. Он давно рассорился с женой, они жили отдельно друг от друга; но незадолго до печального события он влюбился в другую женщину. В ночь перед самоубийством он очень поздно пришел к жене, имела место длительная безобразная сцена, он умолял ее развестись с ним, угрожая, в противном случае, превратить ее жизнь в ад. Она отказалась, он, будучи сильно возбужденным, попытался ее задушить. На шум борьбы прибежал ее слуга, который оттащил его. Леди Пэйл пригрозила ему возбуждением уголовного дела за нападение на нее с целью убийства. Эта угроза так подействовала на него, что на следующую ночь, как я уже вам говорил, он покончил с собой.