Мертвые плакали. Это был звук, исполненный печали, очень одинокий и как будто выражающий искреннее удивление тому, что жизнь так коротка и полна ошибок. Я понял, что за чувства они испытывают. А почему бы и нет? Ведь я был одним из них.
Но у трупа не может болеть голова, по крайней мере, насколько я знаю. У них не должны мерзнуть ноги, они не должны испытывать боли. Если только легенды о том, куда после смерти попадают нехорошие люди, не оказались правдивыми. Я открыл глаза, чтобы получше рассмотреть преисподнюю, и увидел пса. Он снова завыл, и тогда я повернул голову и увидел рядом с собой руку, большую, чем моя нога. Тяжесть, которая давила на меня, была тем, что осталось от Джонни Грома, распростершегося на мне под покровом ледяных глыб.
Чтобы выбраться из-под него, мне потребовалось около получаса. Спас меня скафандр, конечно, с его автоматически срабатывающим защитным устройством, которое превращает материал в броню. Я, конечно, был покрыт синяками и, возможно, у меня были сломаны одно-два ребра, но со мной не произошло ничего такого, что могло бы помешать мне живым добраться до базы и своего миллиона кредитов.
Потому что я выполнил свою миссию. Великан не пошевелился за все то время, которое я выбирался из-под него, и не дрогнул, когда я приподнял его веко. Правда, слабенький пульс я у него нащупал, но это не могло продолжаться долго. Он истекал кровью от ран, нанесенных льдинами. Ими сплошь были покрыты его лицо и руки, но кровь уже смерзлась, и то, чего не могла довести до конца ледяная бомбежка, за нее доделает холод. Но, даже если он и оклемается, ледяная стена не позволит ему выбраться из этой западни. И когда скорбящие родственники прибудут сюда, чтобы взглянуть на своего любимца — переростка, они найдут его здесь именно так, как я его опишу: благородная жертва несчастья и неудачи, которая заставила нас отклониться от цели на десяток миль, да еще после такого долгого и утомительного путешествия. И тогда они закатят по нему замечательный плач, вроде того, какой он был хороший и на все готовый благородный человек, а потом закроют еще одну страницу истории. И не то чтобы я очень возгордился от того, что еще раз доказал недюжинность своего ума. Все это не было ничем из ряда вон выходящим — просто нужно как следует анализировать имеющиеся данные, а затем правильно использовать результаты анализа.
— Ну, прощай, Джонни Гром, — сказал я. — Ты был отличным парнем.
Пес поднял голову и завыл. Я включил вспомогательные механизмы своего скафандра на максимальную мощность и отправился к грузу, который находился в пятнадцати милях от меня.
Грузовой отсек, длиной в двадцать футов, покоился на участке слежавшегося снега в небольшой ложбинке между оголенными скалами. На нем не было ни царапинки. Это ничуть не удивило меня: автоматическое устройство, которое я поместил в него, могло посадить целый магазин фарфора, не разбив ни единой чашечки. Я обязался доставить груз в целости и сохранности, и выполнить условия договора в точности было делом моей профессиональной гордости.
Я так увлекся, поздравляя себя, что только приблизившись к грузу на пятнадцать футов, заметил, что снег вокруг него истоптан, а потом сверху его заровняли, чтобы скрыть следы.
Но к тому времени уже поздно было пытаться прятаться. Если кто-то там был, то меня уже заметили. Я остановился футах в десяти от входного люка и разыграл жалостливую сцену падения от усталости и превращения в маленькую кучку на снегу, а тем временем внимательно оглядел пространство вокруг отсека и под ним. Но ничего не обнаружил.
Пролежав достаточно долго, чтобы тот, кто мог находиться здесь, имел возможность появиться, я не увидел ничего. Желающих не нашлось. Значит, и дальше мне предстояло играть самому. Я старательно исполнил номер по вытягиванию ног, поднятию их и, пошатываясь, добрался до входа. Царапины на люке доказали мне остальное. Запирающий механизм был не тронут. По моей команде он сработал, и я заполз в шлюз. Внутри все выглядело как всегда. Изоляция холодильной камеры была по-прежнему прочна, приборы сообщили мне, что охлаждающие установки функционируют нормально. Я почти уверился в этом, но не совсем. Не знаю, почему. Может быть, мой жизненный опыт, преподавший мне немало болезненных уроков, научил меня не принимать ничего как должное…