Насколько я, простой человек, смог понять, Фрэнклин проводил эксперименты с различными алкалоидами, извлеченными из боба «калабар», Physostigma venenosum. Я понял больше после разговора Фрэнклина с Пуаро. Джудит, которая пыталась меня проинструктировать, как обычно случается с пылкой молодежью, была технична просто до невозможности. Она с ученым видом ссылалась на алкалоиды физостигмина — эзерин, физовенин и генезерин и потом перешла к еще более невозможно звучащему веществу, простигмину, или диметилкарбоновому эфиру 3-гидроксипенилу триметилу ламмонуму etc., etc., и черт еще знает к чему, что, похоже, было одним и тем же веществом, только по-разному полученным!
В общем, для меня все это было «двойным голландцем», то есть сплошной белибердой, и я вызвал презрение Джудит, спросив, какой прок от их работы, будет человечеству. По-моему, никакой другой вопрос не может вызвать больше досады у истинного ученого. Джудит сразу пронзила меня презрительным взором и вновь бросилась в подробное и полное всяческой терминологии объяснение. Насколько я понял, суть была в том, что какие-то малоизвестные племена Западной Африки обладают замечательным иммунитетом к какой-то равно малоизвестной, хотя и смертельной болезни, называемой, насколько я помню, джорданитом, — ее обнаружил некий энтузиаст доктор Джордан. То была невероятно редкая тропическая болезнь, которая приводила к роковому результату, если белые люди имели несчастье ее подхватить.
Я рискнул усугубить гнев Джудит, заметив, что было бы гораздо благоразумней отыскать какое-нибудь лекарство, излечивающее осложнения после кори!
С жалостью и презрением Джудит дала мне ясно понять, что единственной стоящей достижения целью является не благотворительность, а расширение горизонта человеческих познаний.
Я посмотрел через микроскоп на некоторые слайды, изучил кое-какие фотографии западноафриканских туземцев (вот уж действительно развлечение так развлечение!), заметил краем глаза усыпленную крысу в клетке и заторопился прочь на воздух.
Как я уже сказал, тот небольшой интерес, который у меня пробудился к их работе, разжег во мне разговор Фрэнклина с Пуаро.
Он сказал:
— Знаете, Пуаро, это вещество больше по вашей части, чем по моей. Растение называют бобом испытания — считается, что оно может доказать, виновен человек или нет. Западноафриканские племена верят в это безоговорочно… или, по крайней мере, верили… теперь-то они становятся более искушенными. Они торжественно сжуют его, будучи совершенно уверены, что он их убьет, если они виновны, и не причинит никакого вреда — если нет.
— И таким образом, увы, умирают?
— Нет, не все. Вот это-то и не замечали до настоящих пор. Конечно, дело не так-то просто, наверняка не обходится без жульничества шамана. Существует два различных вида боба… они на вид так похожи, что их почти невозможно отличить друг от друга. Но отличие есть. Они оба содержат физостигмин и генерезик, и все остальное, но из одного вида можно выделить, думаю, еще один алкалоид, и действие этого алкалоида нейтрализует эффекты других. Больше того, второй вид регулярно употребляет в пищу этакая племенная верхушка в секретном ритуале… и люди, которые его едят, никогда не заболевают джорданитом. Это вещество замечательно воздействует на мускульную систему без вредных побочных эффектов. Чертовски интересно. К сожалению, чистый алкалоид очень нестабилен. Однако мне уже удалось получить кое-какие результаты. Но я хотел бы произвести больше исследований на месте. Эту работу обязательно нужно сделать! Да, черт подери… я могу, продать за нее свою душу.
Он резко смолк. Вновь его губы скривила усмешка.
— Простите, что заговорился о своей работе. Я слишком ею увлечен.
— Как вы заметили, — безмятежно сказал Пуаро, — моя профессия стала бы более легкой, если бы вину и невиновность можно было проверить с такой простотой. А! Если бы действительно существовало вещество со свойствами, приписываемыми бобу «калабар»!
Фрэнклин возразил:
— Но ведь заботы бы не кончились! В конце концов, что такое вина и что такое невиновность?
— Не думаю, что на сей счет могут быть какие-нибудь сомнения, — заметил я.
Он повернулся ко мне.
— Что есть добро? Что есть зло? Представления о них меняются от столетия к столетию. Вы, вероятнее всего, проверяли бы чувство вины или чувство невиновности. Иначе говоря, тест безрезультатен.
— Не вижу, почему вы так считаете.
— Мой дорогой друг, предположим, человек думает, что ему предопределено свыше убить диктатора, или ростовщика, или сводника, или кто там возбуждает в нем моральное негодование. Он совершает то, что вы считаете виновным действием, но он-то вины не чувствует. И что здесь может поделать ваш несчастный боб испытания?