Старуха чуть-чуть повернула голову, но — в другую сторону. Ее худые руки двигались, словно маховики машины, пыль вилась облачком вокруг ее босых исцарапанных ног.
— Мама!
Она и тут на него не взглянула.
— Ну что с нею делать! — проговорил Иван, мотнув головой и с трудом проглатывая слюну.
Старуха положила решето и взяла в руки метлу.
— Где невестка? — спросил Иван, уже начиная сердиться. «Неужто что-то случилось?» — обожгло его неприятное предчувствие.
Старуха подмела вокруг мусорной кучи. Судя по всему, мела она только для того, чтобы чем-то занять руки.
— Слышишь, что я сказал? — крикнул Иван, рассердившись уже не на шутку.
— Что? — отозвалась мать, хмуро глядя на него.
— Ну, наконец-то! Где невестка, спрашиваю?
— У черта на рогах.
— Хватит! — вскипел Иван и топнул ногой. — Постыдись, ведь ты старая женщина, ты ее уморишь!
Мать повернулась и, глядя на него в упор, процедила с уже накипевшей злобой.
— А ты… не смей водить женихов ко мне во двор, слышишь?
Иван удивленно пожал плечами.
— Женихов? Каких женихов?.. Ты одурела? — И он помахал рукой над своим правым ухом.
— Ага, одурела!.. Вот увидишь, какие женихи… Такие вот, как твои дружки-приятели.
Голова у нее тряслась, глаза гневно поблескивали из-под черного платка. Иван смутился.
— Что ты мелешь?.. Кто? Когда?
— Не потерплю собачьей свадьбы у себя во дворе, так ты и знай… Да и не чета нам этот Вылюоловче.
— Вздор! — с презрением бросил Иван. — Или ты не знаешь, как он дружил с братом Минчо?
— Годовщины еще мы по нем не справляли! — простонала старуха.
— Вот упрямая!.. Да ведь с тех пор, как брат помер, человек в первый раз зашел к нам.
— Погоди, олух! — угрожающе проговорила мать. — Он тебя прижмет. Тогда я у тебя спрошу, в который раз он заходил.
Иван не понял ее. Он подумал, что мать боится, как бы его не посадили в тюрьму.
— Да ну тебя! Ты и про брата то же самое говорила: бывало, кого ни посадят, все он виноват был. — И, помолчав, добавил сердито: — Да и наконец, не стану я в твоих юбках прятаться, вот что!
Он уже настроил себя против матери, уже был готов поссориться с нею, выбранить ее, сказать, что нечего ей соваться не в свои дела. Встреча с Илией, горячие разговоры, политические новости, угрозы Георгию Ганчовскому — все это подняло дух Ивана, ободрило его, вернуло ему угасшую было веру и ослабевшие силы. И тут мать снова принялась за свою старую песню.
— А зачем он сюда приперся, ты знаешь это? — спросила она, сердито кивнув в сторону ворот.
— Ко мне пришел… по делам. Я же тебе говорил.
— За добришком твоим он пришел, дурачо-о-к! За добришком твоим! А не к тебе!
— Да будет тебе с твоим «добром»! Кто ни зайдет к нам во двор, тебе все чудится, что за нашим добром пришел. Подумаешь, добро — поместье целое!
— Сколько смогли с батькой твоим, прости его господи, столько и скопили… Тебе легко говорить, ты еще ни пуговицы не нажил… А ты нас спроси, как мы бедовали, пока добро наживали…
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь! — накинулась она на сына. — А знал бы, так не пускал бы волков в овчарню.
— Слушай, что я тебе скажу! — начал Иван мягким, но довольно решительным тоном. — Что будет, то будет, и не к чему нам брехать, как собаки на месяц. Да разве можем мы помешать невестке, если она захочет уйти? Не можем. А если не можем, лучше жить мирно. Как говорится: «Доброе слово железную дверь отворит». По-хорошему-то лучше сладимся. К чему нам ссориться, ненавидеть друг друга? И без того про нас по всему селу сплетни ходят, теперь ждут, что еще что-нибудь услышат, и тогда опять пойдут звонить… Уж раз ославили нас, теперь она только чихни, все мы будем виноваты… Старуха молчала.
— Да хоть бы у ней и мысли не было замуж выходить, ты ее силком отсюда выгонишь, если так будешь над ней измываться! — сказал в заключение Иван.
— Спишь ты, глу-у-пенький, спишь!
Иван испугался. Что же это творится на самом деле? Неужто они еще у кого-то в долгу или должны платить по каким-то векселям, о которых он пока не знает? Да нет, ведь уже много времени прошло со смерти брата, и, будь что-нибудь такое, мать сказала бы об этом Ивану раньше.
— Ничего не понимаю, говори прямо! — разозлился он.
— Ругай меня, сынок, ругай! — захныкала старуха. — Я тебе добра не желаю, ты меня не слушай… Жалей других, слушай, что они тебе говорят… А кого ты жалеешь, тот тебе свинью подложит…
— Кто это мне подложит свинью?
— Вон та, — и старуха показала рукой на дом, — та, о ком ты так печешься.