— Но коли на то пошло, — заметил Иван, — ведь это Пете достанется ее доля.
— Худой лапоть ему достанется! Много ты знаешь! — зашипела на него мать, как рассерженная гусыня. — Она заберет себе долю Пете, а как наплодит целый выводок, всю долю на кусочки разорвут, нашему и клочка не останется… — Она помолчала, потом наклонилась к Ивану а прошептала, задыхаясь: — А уж если уморят его, тогда по закону всю долю заграбастают…
«А уж если уморят его… — повторил Иван про себя и содрогнулся. — Если его уморят!.. — Он с минуту постоял в оцепенении и махнул рукой. — Нет!» Подозрения матери показались ему чудовищными.
— Подумай! — грозно проговорила старуха, уходя. — Моя жизнь конченая; вот завтра лягу в нее, в черную-то, и не нужно мне станет никаких полей, ни черта, ни дьявола… А ты? Будешь гол как сокол…
И старуха быстро зашагала к дому.
Иван оглянулся кругом, точно во сне. Смеркалось. Уже кое-где мерцали звезды, мерцали и разгорались, как искры от тлеющего трута. Догорали последние огни заката. Все затаилось, робко съежилось в сгущающемся сумраке. За мякинником застрекотали сверчки. На вязе во дворе Примова чернело пустое гнездо аистов. Не слышалось больше радостного курлыканья этих кротких длинноногих птиц, не слышалось хлопанья усталых, ослабевших крыльев. Улетели аисты, и на гумнах сразу стало как-то пусто. Перед отлетом аисты длительно совещались, а молодые долго учились летать. Ведь они были еще неопытны, а путь предстоял длинный, через многие земли и моря. Иван прислонился к машине, и задумался об аистах. Он вспомнил свое детство, когда он с таким трепетом, с таким ликованием встречал этих дорогих весенних гостей. Тогда мир его радостей и горестей простирался лишь до Марышкиной рощи. За эту рощу улетали аисты, улетали в сказочные манящие страны. В детстве Иван не знал, что в тех странах, куда улетают птицы, нет ничего сказочного, не знал, что там, в колониях, живут чернокожие народы, вымирающие от непосильного труда, голода и болезней…
В соседних дворах было тихо. Далеко, в верхнем конце села, прозвучал чистый женский голос и умолк. Собаки Малтрифоновых ожесточенно залаяли, но кто-то цыкнул на них и отогнал их прочь… На ближних гумнах не слышалось ни звука. Все с них было уже убрано, только кое-где валялись разбросанные желтоватые тыквы, уже вылущенные головки подсолнечника и недавно срезанное сахарное сорго. Лишь время от времени какое-нибудь опустевшее гумно пересекали шаги чьих-то босых ног и вскоре затихали. Откуда-то доносились обрывки вопросов, невнятные ответы, ругательства, мычание. Но все звуки и шумы тонули в бездонной тишине прохладного вечера. Работы закончились, и все село затихло, словно по команде. Под стрехами, прислоненные к стенам мякинников и сараев, стояли вилы, лопаты, грабли. Усталые, хмурые люди укрылись в домах и под навесами. Сколько мук они вытерпели, сколько надежд их было обмануто, какое отчаяние сжимало им сердца! Прошли те времена, когда люди провожали лето, обеспеченные куском хлеба на зиму. Еще недавно крестьяне только покряхтывали, все-таки надеясь, что вернутся прежние времена, но за последние несколько лет поняли, что не дождаться им лучшего будущего, и только безнадежно махали рукой. Но они все еще упирались, все еще не хотели вступать на тот единственный путь, который мог привести их на плодородные поля, к счастливой спокойной жизни. «Историческая неизбежность, — любил повторять Минчо. — Все новое рождается в муках».
Как это легко — мучиться ради нового! Как радостно помогать ему рождаться! Но тревожиться из-за каких-то мерзких мелочей, запутываться в каких-то дурацких семейных дрязгах — вот что плохо, низко, отвратительно…
Иван вздохнул. Тяжело жить, когда веришь в одно, а думаешь и беспокоишься о другом. Запутала его мать. Заморочила ему голову и ушла. Грядущее замужество Тошки не давало ему покоя, мысль о разделе преследовала его и во сне. Он хотел бы плюнуть на все, забыть обо всем, но не мог. В уме его, как мухи, жужжали одни и те же вопросы. Какие поля она заберет? Потребует ли себе часть скота? Отрежет ли кусок и от их маленького виноградника?.. Ивану все было дорого, ни крупицы не хотелось лишиться. Он не огорчился бы, достанься это одной лишь Тошке: он привык считать ее родной, своим человеком. К тому же долю ее унаследовал бы Пете! Но Иван не мог вынести мысли, что к достоянию семьи присосется чужой, незнакомый человек, который попользуется тем, что старики скопили с таким трудом, да еще насмехаться станет: «Вы-де всё это наживали, а есть буду я!» Этого Иван не мог вынести, с этим он не мог примириться. И если в довершение всего Тошкин муж окажется бессовестным человеком и захочет выжать как можно больше, недолго тогда и до убийства дойти… Что же делать? Старуха сказала: «Отберет по закону». Но правильный ли это закон? Вот что важно.