— Твоя же дурость и вынесла… Ты от злости забыла, что у оград тоже есть уши.
— Уж не она ли тебе наплела? Ох, ну и хороша, красотка!
— Это мне другой сказал, не бесись… Ты все глядишь, как бы на сестру Тошку вину свалить…
— Сестру Тошку! — презрительно повторила старуха. — Больно ласково ее величаешь. Ладно, пусть опять я буду плохая…
— Ты! Во всем ты виновата.
— Если я что и сказала, как мать, так неужто я сама буду это по селу раззванивать, а?.. Неужто я?
— Ты! Да и не имеешь ты права так про нее говорить…
— Я мать. Я все могу говорить…
— Ничего ты не смеешь говорить! — заорал Иван. — Права не имеешь говорить!.. «Я мать!..» Из ума ты выжила, трещотка ты, а никакая не мать!.. Ты готова в капле воды ее утопить, да и то воды жалко будет, а туда же — мать! Не смей больше ее тиранить… смотри у меня!
— Ударишь меня, что ли?
— Я-то не ударю. Удар ты получишь от Малтрифоницы, как она опять к ограде прижмется.
— Малтрифоница? — переспросила старуха, чувствуя, что во рту у нее пересохло.
— Ну да, Малтрифоница. Когда ты горло драла на гумне, она за оградой подслушивала.
Старуха замерла как громом пораженная. Как это она не догадалась? Как не вспомнила, что соседи у них злодеи — только о том и думают, как бы сожрать семью Мариолы вместе с лохмотьями. «Малтрифоница, а?.. ну, погоди, постой, — грозилась в душе старуха. — Только попадись она мне на зуб… увидит, какую трепку я ей задам…»
— Слушай, сынок, — начала вдруг старуха тихим, печальным голосом. — За что ты на меня кричишь, как на цыганку? Ведь если я что и сказала, так тебе же добра желаючи… Не обманывайся, что Вылюоловче только к тебе приходит… Ради нее он приходит, сам хорошо знаешь… Ведь баба как тесто — мягкая, что хочешь из нее лепи… Вот зайдет он раз, зайдет два, а там, глядишь, сладится у них дело, ты и не заметишь, как у тебя добришко твое свистнут… Время-то летит быстро, скоро год исполнится, а мы всё спим…
— Слушай! — сердито проговорил Иван. — Тут все равно ничего не поделаешь. Лаской, может, и задержим ее на какое-то время… А если ты и дальше будешь над ней издеваться, она и года не дождется, обвенчается с кем-нибудь и была такова.
— С черной землей она обвенчается!.. — прошипела старуха, и глаза у нее загорелись.
— Да и все село про нас звонить будет, — сказал в заключение Иван.
14
Старуха лежала в постели, переворачиваясь с боку на бок, и думала. От Ивана она помощи не ждала. Иван ей изменил. А надо что-то делать, думала она; ведь пройдет год, Тошка выйдет замуж, и тогда ее поминай как звали… Если сидеть сложа руки, пропадет все их добро. Хозяйство развалится, останутся они голы-босы, как беженцы. Но что же делать-то? Вот кабы расхворалась она, скажем, горловой чахоткой заболела или рожей заразилась, или кабы гнойный нарыв у нее вскочил. Худющая она, на вид слабая, а с тех пор, как вышла за Минчо, ни разочка не охнула. Люди простужаются, всякими болезнями болеют, только она ни разу не слегла, только она никогда не лечилась. Пошмыгает носом день-два, и все. Эх, кабы она порезалась или расшиблась, кабы слегла от заражения крови; кабы водой ее унесло, громом убило…
Чего только не передумала старуха. И все металась на постели, все отчаивалась: ничего ей не сделается, суке паршивой, здоровая, как камень… А ждать дольше нельзя. Вот пройдет зима, а весною все с головой уйдут в работу, год и пролетит. Да, может, она и годовщины не дождется. Взять, к примеру, Мину Хаджийкину — на шестом месяце после смерти мужа замуж выскочила! И никто ее ни словом не попрекнул. «Что ж, — говорили все, — кто помер, тот помер, а живому жить хочется». Пускай хоть завтра свое барахло забирает, никому она не нужна, только бы чужого добра не трогала.
Старуха целиком погрузилась в эти мысли. Что же можно сделать? Говорят, что если сонному влить в ухо ртуть, так он и не заметит, как кончится. А еще говорят, будто помрешь сразу, если вонзят тебе острую иглу между шеей и затылком. И никто даже не узнает, отчего ты помер. Но все это только рассказывают, а сама она ничего такого не видела своими глазами и не знает, правда ли так может быть. А если не удастся? Матушки! Что тогда будет! Поволокут ее на старости лет незнамо куда. Нет, так нельзя!.. В чем толку не знаешь, за то не берись. Да и больно крепкое сердце надо иметь для такого дела… А уж если что делать, так делать, когда Тошка заснет. И опять-таки много силы нужно, чтобы решиться…
«Нет, нет!» — отогнала от себя старуха эти замыслы и заметалась на постели, как рыба на берегу. Нечего об этом и думать, не может она так сделать… По-другому надо, так, чтобы не своей рукой, а будто все по ошибке вышло… несчастный случай. Толкнуть ее да вылить на нее котел кипятку… Ожоги — страшное дело. Сильно обожженный человек редко выздоравливает… Да ведь как ее обольешь всю целиком? Только ноги обваришь. Изувечишь ее и… тогда еще хуже будет — на леченье деньги швырять придется.