— Это оно сейчас таким стало, — возразил дед Боню, ухмыляясь в усы. — А раньше, когда жив был старик Ганчоолу, ты про это по-другому рассказывал.
— Да ты и вовсе не знал, как все было; и как я рассказывал, тоже не знаешь! — притворно обиженным тоном проговорил дед Илю. — Ну-ка, сам расскажи, коли много знаешь.
— И расскажу.
— Валяй рассказывай!
— Ты же сам говорил, будто пошел ты к тому человеку в гости и застал там старика Ганчоолу. А он тебе говорит: «Молчок!» — и все.
— Враки! Больно много тебе известно… — сердито возразил дед Илю и отвернулся. — Не знал ты дяди Ивана, не знал его дел. Ты мне теперь найди таких людей, как он, тогда увидишь…
— А какой он был, по-твоему? — спросил Алтынче. — Человек как все. Я же его помню.
— «Как все!» Как бы не так! Широкое сердце у него было, хэ-э-э!.. Пиры такие задавал, каких свет не видывал… Свадьбы ли, крестины ли, хороводы ли — без него не обходилось… За Стамболову песню по полсотни левов бросал, — в те-то времена… Полсотни левов!..
И дед Илю завертел рукой.
— Однако он не хуже сына народ грабил, — сказал Иван дрожащим голосом.
Все повернулись к нему, словно только сейчас его заметив.
— Никого он не ограбил… Такие люди, как он, да они… — И дед Илю затряс головой — Сколько добра он сделал селу, тебе это и во сне не снилось… Кто вернул Бозалыцы, когда Костиевцы их отняли, а?
— Он вернул Бозалыцы, а сын его забрал сельский выгон, — перебил его Генчо.
— Э-э-х, чего там — одно дал, другое взял, — примирительным тоном проговорил дед Илю.
— Что ты Бозалыцы к выгону приравниваешь? — вспыхнул Иван. — Да за Бозалыцы тебе теперь и ста тысяч не дадут, а выгон миллионы стоит…
— Говорят, будто много денег оставил старик, — мечтательно проговорил Генчо, вытянув шею. — Да только Стефан оглянуться не успел, как Георгий все хапнул…
— Денег не осталось, — уверенно возразил дед Илю. — Богатство Георгия от партизанщины идет…
— И от разбоя, — добавил Иван.
Все широко улыбнулись. Даже продавец кооперативной лавки Филипп заглянул в дверь, помаргивая от любопытства.
— Эх, разбогател человек, — промолвил дед Илю, мотнув головой, — а как он разбогател, откуда его богатство, — это и детям понятно.
— И у старика денег много было, — сказал каким-то угрожающим тоном дед Боню, — да только он был как волк — хапал где подальше. А сынок на нас накинулся…
— Были у него деньги, что хотите мне говорите, а не может того быть, чтобы не было, — подтвердил Генчо. — Такое богатство, как у Георгия, без дрожжей не взойдет.
— Как же не было? — заорал вдруг дед Боню и вышел из своего угла. — Да он только во время войны, когда депутатом был, столько денег нажил, сколько ты и на спине не унесешь.
— Да вот разве тогда… когда война была, — мягко проговорил дед Илю и свернулся, как улитка.
— Только когда война была, говоришь! — рассмеялся Стойко и выступил вперед. — А я вот что вам скажу…
Но он сразу же прикусил язык: в кооперативную кофейню вошел Георгий Ганчовский, в сопровождении того незнакомца, что приехал с ним в село.
Все притихли, как-то виновато отвернулись, и каждый подвинулся, словно желая освободить для вошедших место рядом с собой. Только Иван не пошевельнулся, хоть и его смутил неожиданный приход этих людей. Ганчовский снял шапку, огляделся и только тогда начал здороваться с собравшимися. Мужчина лет сорока пяти, он был сутуловат, но хорош собой. Его зачесанные назад волосы уже поседели, а седина придавала ему выражение строгости и старила его. Усов он не подстригал, видя в этом символ патриархальности и благонадежности. Приятель его тоже поздоровался со всеми и даже сделал легкий поклон. Это был крупный, красивый, упитанный мужчина.
Алтынче встрепенулся не раньше, чем новые посетители остановились у свободного столика, а тогда бросился за стойку, схватил салфетку, ловко убрал со стола, подвинул два стула и отступил в сторону. Все заметили, что Ганчовский, входя в кофейню, был не в своей тарелке. Но, после того как ему стали прислуживать быстро и вежливо, он, как видно, успокоился, пригладил волосы и кивнул головой.