Где-то в стороне Поповой межи грянул ружейный выстрел, послышался прерывистый собачий лай. Крупный заяц метнулся на распаханное жнивье и бросился к дороге. Из-за низких кустов выскочил лихорадочно возбужденный охотник, мигом прицелился и выстрелил из второго ствола. Заяц, подпрыгнув в последний раз, шарахнулся в сторону и пополз, волоча зад.
Путники остановились. Иван даже слегка вскрикнул и растопырил руки навстречу зайцу. Но когда тот упал, подстреленный, Иван всмотрелся в запыхавшегося охотника и уже не смог оторвать от него глаз. Охотником оказался Георгий Ганчовский. Он был в тяжелых серых башмаках, в зеленоватых обмотках, зеленоватых бриджах и зеленоватой куртке, стянутой широким ремнем. К ремню у него был пристегнут широкий патронташ, через плечо висела охотничья сумка. Увидев Ивана и Тошку, он остановился в замешательстве. Ему стало досадно. Его хорошее настроение сразу испортилось при виде этих неприятных ему людей. Он позвал собаку, а та стояла над зайцем, как будто не собираясь нести его к хозяину. Тогда Ганчовский направился к ней широкими шагами, еще раз бросив беглый взгляд на путников, нагнулся и движением хищника прижал к земле свою жертву. Немного погодя он заколол раненое животное, поднял его, повернул раза два-три и, положив в сумку, зашагал обратно к меже.
Иван вздохнул. Все дурное, что он думал о Тошке, исчезло, лицо его оживилось.
— Вот ходит на охоту, развлекается, — сказал он и мотнул головой с таким видом, что трудно было сказать, злоба ли его разбирает, или зависть.
— Все у него на лад идет, так чего ж и не ходить? — добавила Тошка. — Говорят, будто он хочет в город переехать…
— А чего ему переезжать? — подхватил Иван, поморщившись. — Они и без того почти всегда в Пловдиве живут… Да если и переедет, ничего не потеряет: телегу свою он хорошо нагрузил, а тут у нас уже больше некого надувать.
— Хорошо он пограбил народ…
— Пограбил-то пограбил, да ведь под ним земля горит… Вот как прижмем его с выгоном, увидит звезды в полдень…
— Не верится мне что-то, — сказала Тошка, качая головой. — Он половину дохода с этого выгона истратит на взятки да на адвокатов, а все-таки не сломится… А уж если очень туго придется, перепишет деньги на жену свою или на мать…
— Дай нам только прижать его, а там пускай переписывает на кого угодно… Люди на него очень злы, а все еще боятся его, трусят… Вот вчера вечером, в кооперативной кофейне, разговорились было про него, а как он вошел, онемели — муха зажужжи, и то услыхали бы. Общее ведь добро, сельское, вот люди и не борются… — Иван вздохнул. — Сонный народ, дальше носа своего не видят.
— Теперь все-таки стали понемножку просыпаться, — сказала Тошка. — А раньше-то как было…
— Проснулись, потому что им сказали, что если мы отберем выгон, так им все будут пользоваться… А то ведь сейчас скотину выгнать некуда. Кто-то из Ганчовских говорил, что вся община, мол, будет пользоваться рисовыми полями, а мы оглянуться не успели, как он их подобрал… Ганчовский знает, как стряпать, он старая лисица. Ну, да брат Минчо ему хорошую свинью подложил — мельников против него настроил…
— Почему мельников?
— Потому что Ганчовский отвел от них воду. И кто от этого выиграл? Опять же он: теперь все зерно мелет его двигатель. А водяные мельницы рассохлись — все лето без дела стоят…
— Ну, а теперь мельники по-прежнему против него?
— Да. А ведь раньше они были одной с ним партии. Только Алекса Ганев за него стоит — у него около мельницы декаров десять луга, так он их рисом засеял… один он пользуется водой, а остальные в дураках остались.
— Вот как! — Тошка покачала головой, остановилась и сбросила торбу: они подошли к хлопковому полю.
Оно было уже потрепано и обглодано пасущимся скотом. На верхушках высохших стебельков торчали сморщенные, недоразвитые коробочки, чуть раскрывшиеся, — словно через силу. Иван остановился на меже, окинул глазами поле и проговорил важно:
— Надо собирать.
Тошка молча нагнулась и мелкими шажками пошла по полю. Она работала быстро, ловко, тонкие ее пальцы разламывали сухие коробочки, вынимая свалявшийся комочками хлопок. Иван, неуклюже пошатываясь, старался ее догнать и что-то бормотал себе под нос. Тошка складывала собранный хлопок в свой передник, и это облегчало ей работу. А Иван тащил за собой мешок и то и дело выпрямлялся, меряя глазами поле. «Хорошо, что она так быстро собирает, — думал он, — останься я тут один, я бы и за два дня не управился».