«Люди теперь другими стали, — думала старуха. — Молодые не хотят лямку тянуть, как рабочий скот!.. По кривым дорожкам пошли, носы задрали, не стараются добыть хоть сколько-нибудь трудом да смирением, не идут к сильным с угодливым словом, а все перечат им, все супротивничают… Только и норовят, как бы у людей добро их отнять… Ну, что там Минчо вытворял, это дело прошлое, а вот Иван — хоть бы он сошел с этих дорожек да приткнулся бы к людям, — может, они и на службу его определили бы и добро спасти помогли бы. Правда, говорят, будто мешает закон. Однако закон законом, а коли есть у тебя власть, ты все можешь сделать, все в твоих руках… Будет хорош с Ганчовскими, они ему дело поправят. Схватят эту шлюху, пригрозят ей, запугают ее, а коли опять вздумает она показать, что больно много знает, в тюрьму упрячут. Тогда откажется она и от земли и от дома; как говорится, от материнского молока и то откажется. Да ведь Иван не таков — что ему ни говори, не послушает. Все готовенького ожидает, все я, старуха, должна для него стараться…»
И тут она сердилась на Ивана, ругала его мысленно, грозилась, что бросит его на произвол судьбы — пускай делает как хочет да как сам знает — и все это, как если бы Иван стоял перед нею и виновато слушал ее.
19
Диню Мангалче шел в кооперативную кофейню, думая о том, что надо подать в суд на Георгия Ганчовского. Он собирался спросить казначея кооператива, нельзя ли ему получить еще ссуду в три-четыре тысячи левов. Этих денег не хватит, но потом он еще наскребет. Ведь неизвестно, во сколько ему обойдется тяжба и когда она кончится. Богачу легко — у него и деньги есть и свободное время, чтобы в город ездить, и дела его от этого не страдают. Да к тому же у Ганчовского много приятелей в городе, он знаком и с властями, и с адвокатами, и со всякими учеными, а ему, Диню, каково?
Раздумывая обо всем этом, Мангалче приходил в отчаяние. Самое лучшее его поле, самое ближнее, которое и унавозить можно как следует, и вспахать легко, и сжать быстро — ведь оно, можно сказать, под носом лежит — и этого поля лишиться! А почему? Пожадничал он, подумал, что с помощью Ганчовского можно хоть немножко поправить свои дела, а что получилось?.. Сам он, Мангалче, полез в капкан, теперь некого винить… И так все запуталось с этим злосчастным полем, что теперь он и сообразить не в силах, за что приняться в будущем году, что сеять и как сеять. Он ведь и раньше еле-еле сводил концы с концами, а как потеряет свое лучшее поле, как перестанет получать с него доход, так и вовсе разорится…
Он проклинал себя, его разъедали горе, гнев, отчаяние; сердце его словно замкнулось — ничто его не обнадеживало, ничто не радовало. И чем больше страдала его душа, тем сильнее сжимало ему грудь какое-то глухое и тупое озлобление против Ганчовского, постепенно накапливаясь, распирая его и грозя вспыхнуть. «Вот проклятый! — думал Мангалче. — И почему он до сих пор не убрался из села, почему не переехал в город, все сидит тут, впился в село, словно клещ…» И Мангалче подумал, что, если бы Ганчовский переселился в город, как давно уже собирался, все шло бы по-старому; не было бы у него рисовых плантаций; его, Мангалче, поле так при нем и осталось бы и не пришлось бы ему теперь искать денег, когда такой кризис, а занимался бы он своим делом…
Так он незаметно для себя дошел до кооперативной кофейни и толкнул дверь. Он быстро окинул взглядом комнату, ища казначея и думая, что, если его здесь не окажется, придется зайти в его комнатку; но вдруг, сам того не желая, отпрянул назад, как будто пламя лизнуло ему лицо. В стороне, близ входа в лавку, сидел Ганчовский и курил, облокотившись на пустой столик.
Впоследствии, много позднее, Мангалче вспомнил, что за круглым столиком в середине комнаты сидел старик Колю Энювский и что-то рассказывал. Но в тот миг Мангалче увидел только Ганчовского и неизвестно почему подумал, что Ганчовский не должен его видеть. Впрочем, никто и не обернулся, чтобы на него посмотреть, — заметил его только буфетчик, — но тот не обратил на него внимания — мало ли людей заглядывает в дверь кофейни и уходит?
Мангалче ушел, одержимый какой-то тяжелой и опасной мыслью, и чем дальше он отходил от кооперативной кофейни, тем больше ускорял шаг. Наконец он завернул в кофейню, которую держал Мандю, вошел в нее и тихо, незаметно подсел к окошку, выходившему на улицу. Дом Ганчовского выше, думал Мангалче, если он пойдет домой, то непременно пройдет тут мимо. И тогда… Диню не знал точно, что именно будет тогда, но думал: пускай все увидят, что нельзя безнаказанно забирать себе чужое поле, нельзя вырывать его из рук бедняка…