И, решив, что матери можно будет переехать к родственникам в Дылбок-вир, Иван вздохнул с облегчением. Одна забота свалилась с его плеч. Осталась только боязнь, что их с Димо будут гонять с места на место, истязать, гноить в полицейских участках и тюрьмах… Что с ними сделают? Куда их угонят? «Бить будут, этим пахнет, — со страхом думал Иван. И опять старался утешиться: — Ну, и ничего особенного. Я не глиняный горшок, не разобьюсь!»
— Чего нос повесил? — сказал Димо, подмигнув Ивану в полумраке пыльного подвала.
— Да так, ничего.
— Табак есть?
— Есть.
— Давай закурим по одной.
Иван сунул руку в карман своих шаровар, вынул клочок измятой газетной бумаги, потом взял двумя пальцами щепотку табаку и подал ее Димо. Себе он тоже свернул толстую цигарку и, щелкнув огнивом, зажег ее.
— Слушай, — сказал Димо, — смотри не подпали эти тетрадки, а не то сгорим, как мыши…
Иван посмотрел на груду бумаг в углу и отрицательно покачал головой.
— Тебя обыскивали, а? — живо спросил Димо.
— Нет. Из дома прямо сюда привели. А тебя?
— И меня не обыскивали. — Димо помолчал, обдумывая что-то, и проговорил: — Это хорошо.
— Почему? — спросил Иван, загораясь надеждой.
— Значит… дело не серьезное.
— Как не серьезное?
— Нас только погоняют немножко… просто так, для острастки.
— Кто это нам такую свинью подложил? — вспыхнул вдруг Иван, и глаза его загорелись гневом.
— Мало ли у нас приятелей, — усмехнулся Димо.
Опираясь на пыльные канцелярские книги, Иван нервно курил: немного погодя он встал и, низко опустив голову, принялся ходить взад-вперед от стены к стене. Он никак не мог успокоиться, его давили страх и тревога. Кто знает, думал он, а может, их никуда не угонят, может, отпустят… Как хочется ему уйти отсюда, выскочить на волю — в этом подвале задохнуться можно… Вот сейчас люди ходят себе на свободе, работают, занимаются чем хотят… А как хорошо в полях… Тут и там пашут, кончают сеять: в одном месте рубят деревья, в другом собирают кукурузные стебли… Туман давно уже рассеялся, светит нежаркое солнце; пусто стало в полях, а как хорошо… Иван все это видел, все это стояло у него перед глазами, и страдание сжимало ему сердце, новое, еще не изведанное страдание узника…
Раньше он жил за спиной у Минчо, под его защитой. Что бы ни случилось, что бы ни стряслось, всё старшего брата сажали, все ему терпеть приходилось. Да об Иване никто и не вспоминал тогда, что бы ни произошло, за все отвечал Минчо. Иван свыкся с этим, да и Минчо привык брать все на себя. А сейчас… вот так сразу… Всего полчаса, как он под замком, а ему уже кажется, что прошел целый год. В их маленьком подполе другое дело; бывало, в летнее время, пойдешь отнести туда что-нибудь или навести порядок, так полдня просидишь; но там минуты летели незаметно, там ему не было так тяжело и противно. А тут словно кто его за горло схватил, словно ему чем-то нос забили… Что-то распирало его, ему хотелось перевести дух на солнышке, оглядеться на просторе, раскинуть руки на свободе.
— Докуда же нас тут держать будут! — вскипел вдруг Иван и неприязненно посмотрел на запертую дверь.
— Потерпи! — мягко, но насмешливо проговорил Димо. — Больно уж скоро ты терпенье потерял.
— Хоть бы сказали нам — за что!
— Они тебе скажут, они скажут, — отозвался Димо, покачав головой, и тонко усмехнулся. — Они тебе скажут, только захотят, чтоб и ты им кое-что порассказал…
Иван остановился, и глаза его испуганно забегали. Он все понимал, одного не мог понять: почему Димо говорит так спокойно и насмешливо?
— Может, думаешь, что тебя ни о чем спрашивать не будут, что по головке тебя погладят? — проговорил Иван, немного обиженный.
— Мокрый дождя не боится, — ответил Димо, улыбаясь по-прежнему. — Я-то ведь уже хаживал по этим дорожкам…
— Вот и я теперь по ним пойду, — сказал Иван не то шутливо, не то сердито.
Гнев захлестнул его сердце, ему показалось, что Димо считает его ребенком, трусом. Иван стиснул зубы, повалился на прежнее место и оперся о канцелярские книги. Правильно делает Димо, что подсмеивается над ним, думал он, слишком уж скоро ему тут надоело… Но Димо еще увидит, увидит…
Димо встал, немного походил взад-вперед, наконец остановился возле Ивана и присел на корточки.
— Слушай, — начал он строгим и серьезным тоном.
Иван встрепенулся. И в тишине полутемного подвала полились теплые напутственные слова…