— Боже, боже, и зачем только мы живем! — шептала она себе под нос и, конечно, радовалась бы, что открыла этот новый мир, если бы в сердце ее не жили тревога и страх за Ивана.
Вела остановила еще троих прохожих. Но и они ничего не могли сказать ей про Гочо Терзистоянова. В город переехал другой их односельчанин, богатый купец, — дом его стоял на самом видном месте, — но о нем они и не думали. Если б они к нему постучались, он, может быть, и не выгнал бы их. Но у них душа не лежала к нему идти — и дом его был не для таких, как они, и сами они чувствовали бы себя там не на месте. А уж если бы купец узнал, кто они такие и зачем пришли в город…
Вела все еще надеялась разыскать дом своего дальнего родственника. Но, не желая обращаться к первому встречному, она все время оглядывалась кругом, высматривая доброго и услужливого на вид человека.
Женщины бродили долго, устали от всего виденного, ослабели от голода. Им хотелось где-нибудь присесть в немного закусить, но они все еще надеялись, что кто-нибудь укажет им, как найти родственника Велы, или сам приютит их у себя. Мало-помалу главная улица стала затихать, огни в магазинах гасли. Манящие, сверкающие витрины одна за другой скрывались за железными шторами и почерневшими ставнями. Наконец Вела, собравшись с духом, остановила какого-то седого бедно одетого прохожего и спросила, здешний ли он.
— Здешний, — ответил тот, удивленно глядя на женщин.
— Мы тут ищем одного своего земляка, Гочо его зовут, Гочо Терзистоянов, — да не может никто нам сказать, где он живет, — продолжала Вела. — Тут его, должно быть, по-другому кличут, а не то бы нашли — город-то ведь не бог знает какой большой… Но… — Вела запнулась, — коли уж и вы не знаете, где он живет, так нельзя ли нам переночевать у вас… может, где-нибудь под навесом… мы ведь не от хорошей жизни сюда прибрели.
Старуха стояла рядом с нею и трепетно смотрела на незнакомого человека, приютит ли он их, или выругает?
— Не могу… негде у меня, места нет, — ответил прохожий и, бросив на женщин подозрительный взгляд, отошел. Но, сделав три шага, он обернулся и показал куда-то рукой, — Идите на станцию… в зал ожидания.
Женщины только посмотрели на него, но ничего не сказали. Их очень огорчил его отказ. Сколько цыган, сколько горцев, сколько нищих переночевало у них, кто на гумне, кто в мякиннике, кто под навесом… А их обеих… И как они не подумали, уходя из дому, что здесь им придется переночевать?.. Надо было заранее разузнать адрес кого-нибудь из знакомых, заранее сговориться с ним… А теперь они остались на улице… Обеих женщин давила невыразимая обида, мучительная горечь сжимала им сердце. Им даже не хотелось говорить между собой о полученном отказе, не было слов, чтобы выразить свою боль. «Я же знала, что так будет, а все-таки попросила», — упрекала себя Вела. Теперь городок казался ей еще более холодным и бессердечным. А старуха обещала себе в душе: «Пускай только попробуют эти городские сунуться ко мне во двор, уж я их встречу… Что ж, так нам и надо — придут к нам люди, а мы и не знаем, как их получше принять…»
— Пойдем на станцию? — спросила Вела.
— Ну что ж, пойдем!
Когда они пришли на станцию, только что отошел какой-то поезд. Люди уже расходились в разные стороны, а железнодорожник в красной фуражке все еще слонялся по перрону. Женщины долго смотрели на деревянное станционное здание, на часы и водокачку, слушали какие-то мерные стуки, доносившиеся из аппаратной, и переглядывались. Пойти в зал ожидания или поскорее убраться отсюда, пока их не выгнали? Они взглядами спрашивали друг друга, как быть, но ни на что не могли решиться. В зале ожидания никого не было; если бы там сидел хоть один человек, они решились бы туда войти… Но, глядя на пустое помещение, они боялись, что их выгонят… Однако оставаться на воздухе было уже невтерпеж…
— Все равно, пойдем! — оказала наконец Вела скорее затем, чтобы придать смелости себе, чем для того, чтобы побудить Мариолу.
В грязном закопченном зале ожидания пахло табаком, по́том и еще чем-то. Но женщины этого не заметили, они только обрадовались, что наконец-то попали в защищенное от ветра, теплое место и нашли удобную деревянную скамью. Однако они все еще дрожали от страха, что их могут выгнать и отсюда. Тогда им пришлось бы сесть где-нибудь под стеной и мерзнуть всю ночь…
Они уселись на скамью, опершись на свои узелки, и задумались. Им хотелось есть, но они боялись достать еду. А вдруг кто-нибудь войдет, думали они, и выбранит их за то, что они тут насорили?..