Иван так и кипел от злости. Ему хотелось подстеречь Матраку как-нибудь вечерком и показать ему где раки зимуют. Димо узнал об этом от Младена и отговорил его.
А Иван заважничал с тех пор, как вернулся из Пловдива. Дни, проведенные в полицейском участке, знакомства с заключенными, благополучное окончание следствия — все это вдохнуло в него мужество и гордость. Ганчовский нанял самых знаменитых адвокатов, чтобы упечь Ивана и Димо, однако ничего не смог поделать. Да и заключение оказалось не таким страшным, как он представлял себе раньше. От старшего брата и товарищей он наслышался много всяких ужасов, но на этот раз вышло иначе. Ивана и пальцем не тронули, но он теперь уже не боялся и побоев. Конечно, трудно было сказать, выдержит он побои или нет, но ему все казалось, что они не так страшны, как стараются их изобразить те, кто их претерпел. «Надо только стиснуть зубы…» — говорил себе Иван.
Сидя в заключении, он узнал больше, чем за всю свою жизнь в селе. Ему теперь казалось, что он вернулся из какой-то далекой, незнакомой страны. Дома ему уже не сиделось, он все время бродил из кофейни в кофейню, из корчмы в корчму и только того и ждал, чтобы с ним заговорили о его аресте и следствии. И если раньше бегал и прятался от своих товарищей, то теперь сам их искал, командовал, распоряжался, ворчал на них. Да и они стали смотреть на него другими глазами: для них он был героем. А люди только о нем и говорили. Освобождение Ивана и Димо означало победу над сильным и богатым Ганчовским. Наступили холода, полевые работы закончились, так что кофейни и корчмы кишели народом. Больше всего говорили и спорили о том, нападет ли Германия на Россию, и если нападет, то сможет ли ее поколотить. С кем пойдет Англия, если Франция станет на сторону России, за кого будет стоять Америка, и вообще вмешается ли она в новую войну? Говорили и о Японии, и о Китае, и о всех малых и великих державах. И только если кто-нибудь заявлял безапелляционным тоном, что Россия здорово взгреет Японию, разговор, бог знает почему, как мячик перескакивал на другую тему — нападение на Ганчовского и арест Ивана и Димо. Эти события были хорошо известны всем, и все спешили высказать свое мнение. Потом неизбежно заходила речь о Мангалче. Одни предсказывали, что его осудят очень строго, может быть даже повесят. Ведь Ганчовский силен. Он будет сорить деньгами, подкупать свидетелей, но своего добьется. Особенно после того, как Мангалче отказался подтвердить, что это другие подговорили его совершить нападение. Те, что уже когда-то сидели в тюрьме, толковали законы. Другие твердили, даже предлагая биться об заклад, что хотя нападение и было предумышленным, но, поскольку потерпевший остался жив, преступника осудят не больше, чем на десять лет. Ну, а там когда-нибудь объявят амнистию, да то да се, и, глядишь, года через три-четыре вернется он здравый и невредимый. В кооперативной кофейне споры дошли чуть не до драки. Спорщики непременно сцепились бы, если бы в самый разгар перепалки не вошел Димо Стойков. Димо сказал, что больше трех-четырех лет Мангалче не дадут. Все умолкли.
— Мангалче не так глуп, как вы думаете, — объяснял Димо. — Следователю он твердит одно: что сидел он, мол, в кофейне и думал, как ему теперь жить да как детей кормить, раз у него землю отняли. А как завидел Ганчовского, у него в глазах потемнело; схватил колун Мандю и выбежал вон. Значит, убийство не предумышленное, а, как говорится, «в состоянии запальчивости и раздражения».
В кофейне наступила полная тишина.
— Так-то вот, — добавил Димо.
— Не поможет ему все, про что ты сейчас сказывал, — проговорил Теню Парапанка, один из тех, кто работал на рисовых плантациях Ганчовского.
— Поможет, поможет, — резко возразил Димо. — Как запишемся мы ему в свидетели, да как докажем, что Ганчовский не только у него поле отнял, а все село ограбил, увидишь, что осудят его только на два-три года.
— Осудят, — неопределенно проговорил Парапанка и, нагнувшись, бесшумно плюнул на пол.
То, что Ганчовскому не удалось засадить Ивана и Димо, крестьяне расценивали как большую удачу для Мангалче. Значит, Ганчовский не так силен, как казалось, заключили они. Если бы он и правда дружил с адвокатами и судьями, как уверяли его приспешники, то Ивана и Димо не выпустили бы. А по словам Димо, Мангалче хорошо постарался для себя, и, с грустью цокая языком, крестьяне жалели лишь о том, что колун его отклонился в сторону и ударил Ганчовского только по плечу…