Ребенок тяжело переносил болезнь, но прошло десять дней, и по всей комнате уже опять валялись его игрушки, тележки, плужки.
Старуха ни словом не поминала о стычке, но в доме опять поселилась ненависть. Теперь Мариола уже не заговаривала со снохой, не распоряжалась, и пальцем пошевельнуть не хотела. Тошка привыкла слышать от нее только приказания, а когда пришлось работать по своему разумению, она стала смущаться и путаться. Если б она не боялась старухиной брани и воркотни, она сумела бы вести домашнее хозяйство и работать. Но стоило ей вспомнить, как свекровь сидит, согбенная, хмурая, она приходила в замешательство и не знала, за что взяться сначала и что куда положить. По сто раз на день она подходила к старухе и робко просила указаний.
Вот и сейчас Тошка тихонько приоткрыла дверь и заглянула в комнату.
— На чем согреть воды для стирки, мама?
— Что есть, на том и согрей.
— Кукурузные стебли все вышли.
— Возьми прутья для виноградных лоз.
— Да ведь мы их пожгли еще на прошлой неделе.
Старуха только мигнула из-под черного платка, но не подняла глаз и холодно отрезала:
— Сожгли, так сожгли. Тогда возьми початки.
Тошка знала, что вылущенные кукурузные початки полагалось беречь и употреблять только на растопку. И, хотя старуха сама велела их взять, Тошка не сомневалась, что она опять будет браниться; но она не посмела больше спрашивать, закрыла за собой дверь так тихо, как будто в комнате лежал только что уснувший ребенок, и на цыпочках ушла в кухню. Початки она взять не решилась, а пошла по двору и по гумну собирать прутики, солому, сухие листья.
Бывало и так: прикажет ей свекровь что-нибудь сделать, а на другой день раскричится:
— Что ж это, молодка, что ж это, сноха, зачем ты муку в эту кадку пересыпала, а? Да ведь она кислой капустой пропахнет.
— Ты же мне сама велела, мама, пересыпать туда муку, — вчера сказала, когда я тесто из новой муки месила…
— Я тебе сказала! Все я говорю, все я виновата, все я вас плохому учу… Ох, боже, господи боже мой, и что ты меня не приберешь к себе, чтоб я не мешала этим умникам…
Тошка опускала голову. Что можно было возразить? Как говорить с неразумным человеком? Как оправдываться? Забыла ли старуха свои собственные приказания, или только притворялась забывшей? Тошка слушала ее укоры, как убитая; ее душила боль, слезы выступали у нее на глазах. Вначале она думала, что нет ничего хуже, чем брань свекрови. А теперь выходило хуже: когда старуха молчала, она казалась еще более страшной и зловещей. Тогда во всем доме было тяжело и противно дышать — чудилось, будто кто-то ждет чужой смерти… Последнее время старуха все чаще и чаще сидела молча. Сердилась ли она, или о чем-то вспоминала, или что-то соображала, или строила какие-то планы?.. В такие часы она не отвечала ни Тошке, ни Ивану, ни даже Пете. Иногда она вдруг словно приходила в себя, испуганно оглядывалась кругом и снова задумывалась.
Минуло Рождество, минул и Новый год. Праздник следовал за праздником. Люди немного принарядились, повеселели. Молодежь собиралась за селом; там звучала музыка, водили хороводы, парни плясали с девушками. Тошка слышала песни и смех, ей тоже хотелось выйти из дома, проветриться, увидеть свет, вспомнить былые дни, но она не смела: ведь она была вдова, ей не полагалось даже выходить за ворота на улицу. Неужто ей так весь век и придется просидеть взаперти, думала она, и только слушать, как веселятся другие? Ни на танцы, ни на свадьбу — никуда, никуда она больше не смела пойти…
Настал Иванов день.
Впервые за много месяцев в доме звучал смех, слышались веселые голоса. Весь день приходили гости. Старуха хлопотала, вертелась около них, разговаривала и время от времени даже усмехалась, но все-таки вид у нее был такой, словно мысли ее далеко. Вечером пришли Ивановы товарищи, запели песни, развеселились. Никто как будто и не хотел думать о том, что в этом доме недавно умер человек, никто и не вспоминал о нем. Но все — Иван, и Тошка, и даже Мариола — все знали, что эти песни поют в честь того, кто умер, что это по нем справляют поминки его товарищи…