В былые годы на Иванов день старуха не жалела вина и даже, можно сказать, приберегала вино для этого самого дня. Но в этом году она налила только три-четыре чашки, и все. И когда Иван попросил ее налить еще, она зашипела.
— Кто хочет пьянствовать, пускай в корчму идет!
— С тобой каши не сваришь! — фыркнул он и вернулся к товарищам.
29
От вина ли, от простуды ли, или от слишком шумного дня, но наутро старуха проснулась с тяжелой головой. Руки и ноги у нее отнимались, колени болели, в горле саднило. Она повозилась в доме, походила по двору, созвала кур и покормила их. Ей хотелось расходиться на свежем воздухе, чтобы все прошло само собой. «От вина это, — успокаивала она себя. — Выпила лишнее, не надо было столько пить… Да и гости так орали — чуть голова не лопнула…»
Старуха вернулась в дом, села у печки и взяла пряслицу. Но как только села, голова у нее опять стала тяжелой, ломило в висках, тело болело так, словно в него клин вбили.
Как только старуха оставалась одна в комнате, она откладывала в сторону веретено и закрывала лицо руками. Тошка два-три раза заставала ее в таком состоянии и думала, что она дремлет.
— Ты приляг, мама, если тебе спится, — сказала наконец Тошка.
— Нет, нет! — замахала рукой старуха. — Это я просто так… с головой что-то.
— Может, у тебя грипп?
— Грипп! У меня таких болезней не бывает…
Старуха перемогалась до полудня следующего дня. А после обеда встала из-за стола, положила голову на подушку и закрыла глаза.
— Что с тобой? — спросил Иван, в тревоге глядя на нее. — Или тебе неможется?
— Нет, я здоровая, — не поддавалась она. — Ослабела, полежу маленько.
— У тебя глаза красные, — заметил Иван.
— Ничего… глаза у меня всегда такие…
— Слушай, если тебе нехорошо, надо что-то сделать; давай заварим тебе липового цвету или малины, — настаивал Иван.
— Сами за собой смотрите… обо мне не заботьтесь…
— Да как же нам о тебе не заботиться? — возразил Иван, немного обиженный. — Как же не заботиться, если ты больна?
— Не больна я, ничего со мной не сделается…
Наутро она уже не смогла встать с постели. Иван поднялся затемно, пошел в хлев, задал корм скоту, кое-где разгреб снег, почистил, повертелся на гумне — там грызлись соседские собаки — и вернулся домой лишь тогда, когда бледное зимнее солнце уже поднялось над дубом Малтрифоновых.
— Мама лежит, — сказала ему встревоженная Тошка.
— Неужто еще не встала?
— Нет.
— Грипп, — определил Иван тоном старого опытного лекаря. — Я еще вчера заметил…
— Спрашивала я, не надо ли ей чего. «Нет, говорит, полежу маленько, говорит, и встану…»
— Как раз — встанет!.. — сердито проговорил Иван и пошел к матери.
Старуха откинула с лица одеяло и взглянула на сына. Она осунулась. Лицо ее, и без того исхудалое, сморщенное, теперь походило на лицо мертвеца. Иван так разволновался, что сначала просто онемел. Молчала и старуха. Только то и дело облизывала бескровные запекшиеся губы, грустно глядя на сына.
— Что с тобой, мама? — спросил он, подойдя к ее постели.
Видно было, как он озабочен и встревожен.
— Ничего, — ответила она еле слышно… — Болит голова, да она пройдет…
— Пойти позвать фельдшера?
— Никого не зови, — ответила старуха и зашевелилась. — На фельдшера денег нет… И так пройдет…
— Заварить тебе липового цвету, чтобы ты немножко согрелась?
— Липового цвету можно.
— А хочешь выпить чашку вина с черным перцем? — спросил Иван, испытующе глядя на нее.
— Не надо! Не надо! — ответила она и замахала рукой. — Если нужно будет, сама себе налью.
— Ну, ладно, — согласился Иван и отошел.
Больная старалась подбодрить себя, но временами ей лезли в голову мысли, одна другой страшнее и хуже. «Много ли надо человеку! — пугала она себя. — Горит-горит, как лампадка, а там а кончился, погас… Божья воля — может, еще поживу, а может, и помру…» Умрет! Эта мысль много раз мелькала в ее уме и раньше. Но сейчас старуха остановилась на ней, задумалась, и сердце ее громко застучало. А потом? Что будет делать сын без нее?.. Ведь он еще молод, ребенок; заносится-то он высоко, да очутится на улице, оставят ему всего-навсего два-три поля, так что в корке хлеба будет нуждаться…