К полудню она встряхнулась, приподнялась на постели, и страшные мысли исчезли. Но ей все еще было нехорошо: боль в плечах и пояснице не проходила, во рту был пресный противный вкус, горло болело, и трудно было глотать горькую слюну. Немного посидев на постели, старуха встала и перешла в соседнюю комнату, где спали Пете и Тошка. Но после обеда у нее снова начался жар, и она опять слегла. И тогда она испугалась не на шутку.
— Помру! Помру! — твердила она запекшимися губами, устремив лихорадочный взгляд на закопченный дощатый потолок. И старалась представить себе, что будет, если она умрет. Тогда и ее долю, которую она рассчитывала передать Ивану, придется делить поровну. Что же ему тогда останется? Будет он гол, как ружейный ствол, будет тянуть лямку на чужих полях да маяться за ломоть хлеба. В эти проклятые времена и на своей-то земле хлеба не добудешь, а уж на чужой!.. Значит, землю пополам, двор пополам, дом пополам, все, все… Тошка его рабом сделает, задушит, разорит… И за что? «А все от глупою моего разума! — укоряла себя старуха. — Все от глупого моего разума!» Сердце у нее билось так, что, казалось, готово было разорваться, голова раскалывалась; старуха задыхалась от боли, тревоги, страха. «Почему я не встала, пока еще была здорова, да сама не сходила в город, чтобы все уладить со своей долей! — бранила она себя. — Вот и выйдет, что бросила я сына на дороге, так, чтобы помнил он меня, пока жив… Ведь могла бы я продать свою долю, а деньги ему отдать… Все могла сделать, глупая моя голова, пустая!» Ей чудилось, что сердце у нее вот-вот остановится. А тогда… Пустят его по миру, он тогда мать добром не помянет, хорошего слова про нее не молвит… «А что я скажу его отцу, когда отойду туда? — тревожно спрашивала она себя. — Ох! Ох! Ох! Архангеле, святый Михаиле! Погоди еще маленько, на бери моей душеньки!..»
Порой старуха забывалась и начинала молиться вслух. Один раз Тошка услыхала это, тихонько подошла к ее постели и остановилась. Старуха очнулась, приподнялась на локте и уставилась на нее.
— Тебе очень худо, мама? — сочувственно спросила Тошка.
— Худо, — ответила с досадой старуха. — А ты ступай, своим делом занимайся… Пройдет… Жар у меня большой…
— Я скажу Ванё… пускай пойдет за доктором.
— Некогда ему… Ничего со мной не сделается.
Целый день и целую ночь старуха охала и молилась. Лишь на другой день утром жар у нее спал, глаза широко открылись. «Ох! — вздохнула она с облегчением и благодарностью. — Слава тебе, господи, жива еще!»
В сильном жару она дала обет принести в дар архангелу Михаилу большую скатерть с синей каймой, если только он дарует ей исцеление. Эту скатерть она выткала еще в молодости, гордилась ею, берегла ее как зеницу ока — никогда ни на что не употребляла.
Все время, пока она лежала в жару, Иван не отходил от нее, спрашивал, не надо ли ей чего, суетился без толку, не зная, что делать. Тошка смотрела старухе в глаза, всячески старалась ей угодить, то и дело приносила ей что-нибудь — то питье, то мазь, то припарки. Старуха все принимала, но ни разу не сказала снохе доброго слова, ни разу не обрадовала ее ласковым взглядом. Тошка это видела, и острая боль колола ей сердце. «Чем я ей досадила, в чем ей поперечила?» — недоумевала она, роясь в своей памяти. Она все помнила со дня своего замужества и до нынешнего, но не могла вспомнить ни одной своей вины, ни одной… Так за что же свекровь так смотрит на нее?
Как только старухе стало лучше, она запретила домашним за ней ухаживать. Даже попыталась встать, но Иван запугал ее:
— Лежи, а то ведь болезнь и вернуться может.
— Неужто может?
— Может, и тогда тебе уже не встать, так ты и знай.
— Ох, лучше бы мне лечь в нее, в черную-то, я бы тогда отдохнула, — запричитала старуха печально и певуче. — Помереть легко, когда все у тебя налажено. А когда так, как у нас…
— Лежи, лежи! — шутливо отозвался Иван. — Помирать-то всякий умеет… А ты поживи попробуй…
Старуха опять легла. И лежала, пока совсем не выздоровела.
30
С тех пор, как умер Минчо, прошло семь месяцев. Лежа в постели, старуха пересчитывала их по пальцам. До годовщины осталось еще пять. Вот минуют и они, и не заметишь, как пролетят. Справят по умершему поминки, а потом сноха найдет себе мужа, подхватит свое барахло и уйдет. А уж если уйдет она из дома, иди гоняйся за ней — ничего с ней больше не сделаешь. Вернуться-то она вернется, да вернется, чтобы душу из них вынуть. И как войдет во двор, не поглядит на тебя как свой человек, а наступит тебе на шею и сдавит ее: «Раздел!» — скажет.