И, когда она обернулась, старуха увидела, что кончик носа у нее покраснел, а глаза слезятся, да и дышит она тяжело.
Мариола задрожала всем телом, задрожала и от радости и от страха. Наконец настало то, чего она так долго ждала. Сейчас! Сейчас она ей покажет…
«Пресвятая богородица, помоги мне!» — прошептала она и прислонилась к платяному шкафчику у двери. Куртка, лежавшая на сложенных в кучу одеялах и подстилках, упала к ее ногам. Но старуха не заметила этого, не увидела. Сердце ее трепыхалось, руки дрожали, словно ветки дерева. Впервые за столько дней глаза ее загорелись радостью, и если в них отражалось беспокойство, то лишь потому, что она боялась опять не успеть. Но уж на этот раз она не ошибется, думала она. На этот раз все сделает как надо. Только бы ее дурман не подвел. «Мать пресвятая богородица! — молилась старуха, крестясь за спиной у Тошки. — Помоги мне, научи меня, как ее опоить! Что дать сначала — настой в склянке или дурман, истолченный с черным перцем? И настою налью и толченого перца маленько подсыплю, — решила старуха, мотнув головой. — И толченого маленько подсыплю! Коли одно ее не заберет, так от другого в голову ударит. Только бы удалось!»
Старуха ожила, какой-то необычайный прилив сил смел все ее вздохи и стоны. «Сейчас! Сейчас! — понукала себя она, трепеща от радостной тревоги и какого-то неведомого смертельного страха. — Наконец-то и мне полегчает, наконец-то будет и мне еда сладка и я лягу да отосплюсь вволю, как господь повелел!»
Скорой! Скорей!.. Сказать ей? Пойти нацедить вина? А Иван? Мать о нем и позабыла. В другие дни он уже с утра бежит в эти проклятые кофейни, а нынче засел в хлеву, ждет, пока придут да позовут… Пете и тот все здесь вертится… Но его убрать легко: она уведет его в комнату, займет чем-нибудь… А вот Иван! Иван!
Старухе хотелось все кончить поскорее, так, чтобы наконец-то отдохнуть, увидеть свет… Она оживилась, и тут ей пришла в голову одна мысль. Надо соврать Ивану, послать его куда-нибудь, послать надолго, так, чтобы можно было спокойно сделать свое дело…
«Успеется! Времени хватит! — успокаивала она себя. Но ей было невтерпеж, она спешила, словно боялась что-то упустить. Столько дней она ждала, столько дней плакала, столько дней следила за каждым Тошкиным шагом, слушала, как она дышит, всматривалась — не блестит ли у нее нос, настораживала уши — не чихнула ли она?.. А сейчас вдруг, когда она уж и надеяться перестала…
Тошка вертелась перед очагом, разжигала щепки и хворост, начинала обычную домашнюю работу. Свекровь посмотрела на сноху, слегка поворачивая голову из стороны в сторону. «И ты попалась, теперь и ты пропала!» — думала она. Той, другой, ненавистной здоровой Тошки уже не было. Перед старухой стояла Тошка простуженная. Эта Тошка выпьет чашку вина с дурманом и…
О том, что будет после, старуха не думала. Об этом она думала раньше — много месяцев, а сейчас уже не сомневалась, что все окончится благополучно. Придут соседа поглядеть на покойницу, скажут, что-де умерла скоропостижно, как говорится, «на ходу», зароют ее на скорую руку, и делу конец… Столько раз старуха ходила на похороны, но ни разу там не заходила речь — отчего умер тот или иной человек. Что ж, умер и умер — божья воля. Ведь болезней много, а про человека как знать, здоровый он был или больной. В прошлом году, когда скончался Пеню Арабаджия, все прямо рты разинули. Здоровяк был, гора, а не человек, все его здоровью завидовали. Все говорили, что коли не возьмет его нож или пуля, так он до ста лет проживет. А что вышло?.. Как-то сбивал он колесо, да тут же на месте и остался… Подошли, видят — лежит на боку, и все… И никто ничего не сказал, никто ни в чем не усомнился. Приказал долго жить человек, ну и что?.. А Деля Пангалкина — с ней так же было. Днем перекапывала анис, вечером разнедужилась, а пока разобрались, что с ней такое, кончилась бабонька. А ведь молодая была, крепкая, как кочерыжка… Может, люди и поговорят про Тошку, но про нее, Мариолу, никто худого слова не скажет, в этом она уверена. Да и как худое говорить — жили они со снохой дружно, мирно. Чего же еще? А если даже откроется, что она отравилась, тоже ничего. Значит, выпила отраву, сама выпила, так другие чем виноваты? Мало ли травятся и молодые и старые? Человек — хозяин своей жизни, и коли захочет он руки на себя наложить, как ему помешаешь?.. Ну, спросят, почему она так сделала — невмоготу ли ей стало, или еще что? Так пускай себе спрашивают… Захотела и порешила сама себя. А почему ей невмоготу было, от кого невмоготу, об этом она одна знала. Тут, в деревне, в таких делах долго не копаются. Завистники и враги, может, и посудачат маленько, так пускай судачат сколько душе угодно. Лишь бы землицу свою спасти, а там пускай треплются сколько влезет… Нет, не догадаются, никто ничего не поймет. «Только бы меня дурман не подвел!» — молилась старуха, вся дрожа от волнения и страха.