— Что я делаю? — громко сказала она вдруг и начала ощупью искать склянку и узелок. — Только бы она меня не увидела! Только бы не увидела, как я тут копаюсь! — пугала она себя, не понимая, почему не хочет, чтобы ее застали роющейся в сундуке.
Ей казалось, что, если Тошка ее увидит, она расхохочется и угадает ее тайну… «Ох, господи, пресвятая богородица! Да куда ж я их запихнула?» — досадовала она, копаясь в старых рваных отрепьях. Время летело, ей чудилось, будто день уже прошел. Тошка, наверное, вернулась, вошла в кухню и ждет ее, Мариолу, чтобы спросить о чем-нибудь. А как не дождется свекрови, станет ее искать в комнатах, заглянет в чулан. И увидит, что́ она делает. «А что тогда?» Все рухнет, все полетит к черту!.. Но почему рухнет, полетит к черту?.. Старуха приободрилась и с удвоенными силами принялась искать запропастившиеся склянку и узелок…
Ей мешал страх, и чем больше она спешила их найти, тем больше путалась в разбросанных развернувшихся тряпках… Наконец-то! Вот они! Она нащупала узелок и склянку, стиснула их в руке и рывком вынула из сундука. Но вдруг отпрянула назад. Надо запереть сундук. Сама не зная почему, она вбила себе в голову, что сундук необходимо запереть. Ей казалось, что, когда все кончится, кто-нибудь войдет и спросит: «А почему сундук не заперт?» Однако, повернув ключ в замке, старуха вдруг сообразила, что сундук теперь уже незачем запирать. «Даже лучше, если он стоит незапертый! — решила она. — Ведь раньше он всегда был отперт, пусть и теперь так останется». И она принялась тыкать ключом в замочную скважину, но рука у нее дрожала, и замок, как живой, все шарахался куда-то в сторону. Да и темновато было в чуланчике, трудно что-нибудь увидеть… «Чтоб ему провалиться! Ничего не видно, — рассвирепела старуха. — Ох, до чего же я неловкая!..»
Но вот ключ щелкнул, старуха приподняла крышку, чтобы удостовериться, что сундук отперт, и быстро вышла. Сколько же прошло времени? И вернулась ли Тошка с гумна? «Наверное, вернулась! — подумала старуха. — Не меня же дожидается!»
Она села и стала смотреть в окно. Глаза ее жадно шарили по всему двору, перебегая от гумна к кухне. Или Тошка уже там, у очага? Возится с фасолью? Может, она уже в кухне, но оттуда ни звука не доносится, значит никто там не хлопочет.
И вдруг старуха крякнула от неожиданной радости: Тошка шла от гумна с охапкой щепок и хвороста; вот она скрылась в кухне, но не задержалась там и вошла в комнату свекрови.
— Мама, — спросила она, — от вчерашнего дня осталось немножко сала, так, может, поджарить его с фасолью?
— Поджарь, поджарь, отчего не поджарить! — ответила свекровь словно спросонья, не понимая ни о чем ее спрашивают, ни что́ она сама отвечает.
Она думала лишь об одном, лишь одно понимала: надо скорей кончать, а там будь что будет.
— А как его нарезать, сало-то, крупно или мелко?
— Как хочешь, молодка, ты в этих делах больше меня понимаешь…
Тошка даже зажмурилась от радости — более высокой похвалы она от свекрови не слыхивала.
— Какое там понимаю… — застенчиво пробормотала она. — И вовсе не понимаю…
— А ты-то сама, — вдруг спросила свекровь, бросив на нее озабоченный взгляд, — что это ты говорить в нос?.. Или и тебе… неможется… а?
— Должно быть, грипп — на закуску меня оставил, — усмехнулась Тошка.
— У-у-у! — всплеснула руками старуха. — Сию минуту выпей вина с черным перцем! А не то коли сляжешь, так и сама намучаешься не хуже меня, и по хозяйству некому будет хлопотать — видишь, какая я стала? Никуда уже не гожусь… Это такая паршивая хворь, упаси от нее господи…
— Чашечку выпью, — согласилась Тошка.
— Ага, ага! — просияла старуха. — И две выпьешь… Хорошо помогает… Не будь вина, я б и не знала что делать… Да вот и Ванё, к примеру, ему тоже хорошо помогло…
И, прижимая руку к животу, в том месте, где под передником были спрятаны склянка и узелок, она быстро поднялась.