— Господин учитель, а откуда вы привезете живую картину?
Он смеялся и махал рукой:
— Увидите.
В назначенный день, после обеда, учителя собрались на репетицию. Уже готовые, празднично настроенные, возбужденные, они отдавали последние распоряжения техническому персоналу и шли гримироваться в маленькую боковую комнату за сценой. Студент Канавов, примостившись на стуле в углу, приклеивал актерам бороды, усы, бакенбарды и волосы, насаживал носы, рисовал тени под глазами, осматривал костюмы, поправлял воротники, галстуки, цепочки от часов, котелки, пояса, шляпы… Каждый из актеров сам позаботился о своем костюме. У родных, друзей, любителей из города они собрали все, что было нужно для воспроизведения внешнего облика старого времени. Учитель Качулев, игравший роль министра Балтова, надел настолько узкий, облегающий тело фрак, что Тошев, режиссер, долго не мог решить, выпускать его в таком виде на сцену или нет. Но так как более подходящего костюма не нашлось, в конце концов рассудили, что сойдет и так.
Публика стала собираться задолго до начала спектакля. Особенно нетерпеливыми оказались молодые парни. Они сходились группками в углах зала, толкались и смеялись, тайком курили в ладонь — курить здесь не разрешалось — и с наслаждением, шумно втягивали в себя горький табачный дым. Директор прогимназии, увидав, что зал затянуло дымком, подошел к ним и сердито пригрозил, что выгонит, если они не перестанут безобразничать.
Первые ряды уже заполнялись. Место в самой середине первого ряда было оставлено для старосты. Он пришел с женой и дочкой, поклонился на все стороны и сел. Рядом с ним уселся сборщик налогов, тоже с женой. Молодой отец Тодорчо с попадьей оказался рядом со своим тестем — Геню Хаджикостовым, который оставил с десяток мест для своего многочисленного семейства. Несколько стульев с другой стороны ряда заняла Азлалийка, явившаяся на вечер с сыновьями, снохами и внуками. Растроганная, она смотрела на опущенный занавес, за которым слышались шаги и нетерпеливые голоса, мечтательно качала головой и вздыхала.
— Ах, годы, годы! — говорила она. — А какие мы в свое время ставили спектакли!
Зал уже был полон. Те, кому не досталось мест, выстраивались вдоль стен, вытягивая шеи в сторону сцены. Школьные слуги с важным видом ходили между рядами, отдавая распоряжения. Минуты тянулись медленно и томительно. Ну когда же, наконец, начнется это представление? Все, у кого были часы, время от времени поглядывали на свои циферблаты и успокаивали окружающих, что занавес сию минуту поднимется.
Наконец наверху, над сценой что-то заскрипело. Широкое полотно, на котором очень яркими красками была нарисована копия с известной фрески Гвидо Рени «Рассвет», пошло складками, один его край вздернулся, потом чуть косо поднялся и другой, и зрители во все глаза уставились на ярко освещенную сцену.
Сначала публика принялась угадывать актеров. Завязывались даже споры на этот счет. И только когда на сцене появился Какавидов, весь зал так и грохнул со смеху.
— Михалев! Учитель Михалев! — кричали все в один голос. И этот небольшого росточка, скромный, худой, застенчивый учитель, который боялся и в корчму-то заглянуть, краснел, когда кто-нибудь из родителей спрашивал его об отметках своих детей, сейчас вдруг вырос в глазах у зрителей. Он слился с образом вазовского героя, стал дерзким в своих карьеристских амбициях, жалким и смешным в своих мечтах.
— Ну и дела! А учителишка-то наш каков? И кто бы мог подумать! — бормотал себе под нос Начо-галантерейщик, самодовольно закидывая ногу на ногу.
Любое движение, любую гримасу Какавидова зрители встречали бурным, неудержимым смехом.
Но особенно понравилась всем внушительная и комичная фигура Страхила Божидаровича Боздуганского. Он был совершенно неузнаваем в своих мастерски сделанных серебряных турецких украшениях, и зрители, раскрыв рот от удивления, долго не могли прийти в себя. И только когда Страхил Божидарович Боздуганский молодецким жестом пригладил свои длинные усы и подмигнул, из разных мест зала закричали:
— Арбанашки! Да это Арбанашки!
Его хозяйка, которая поначалу тоже не могла его узнать, хлопнула себя по бокам, услышав его имя.
— Стане, Стане, — вздохнула она, — разрази тебя гром! Ишь вырядился, и мать родная не узнает!
Геню Хаджикостов, наклонившись к своему зятю, тихонько спросил:
— Послушай-ка! А этот с длинными усами, видать, не болгарин, а?