Внизу, на выгоне у дороги, всегда стояло несколько распряженных телег. Больные мылись у родника, пили оттуда же воду, наполняли свои кувшины, фляжки и уезжали. Пахари с ближних полей тоже заходили сюда набрать питьевой воды. И случалось, воду в источнике вычерпывали до последней капли. Запоздавшие больные из дальних сел умоляли пропустить их вперед — попить и помыться. Воду выгребали с самого дна — мутную, невкусную, грязную.
Доктор Василев несколько раз ходил туда, смотрел, ругался, чтоб не брали воду не глядя, и не пили такую грязь, но никто его не слушал. Он пожаловался старосте, но тот лишь пренебрежительно махнул рукой:
— Да оставь ты их, пусть лакают свою воду, не вмешивайся. Если мы сейчас полезем в это дело, такая склока начнется, что хоть из села беги.
— Но почему?
— Да потому, что на Петров день будет освящение часовни, и престольный праздник объявят на этот день.
— И община примет в этом участие? — грустно взглянул на него доктор.
— Разумеется, — пожал плечами староста. — Глас народа — глас божий!.. К тому же учти еще право лоточной торговли… — И он хитро подмигнул.
Работа в поле кипела, люди мотались с утра до ночи — рыхлили, окучивали, опрыскивали, собирали то, что уже можно было собирать. Дни стояли длинными, душными и горячими. Когда откуда-нибудь пробивался освежающий ветерок, нивы колыхались легко и весело, а листья высокой уже кукурузы шумели таинственно и тихо. Но обычно воздух дрожал над пламенеющими полями, а вдали, на раскаленном горизонте, сплетаясь, вспыхивали огненные струи невыносимого жара. Солнце пекло так сильно, что потные спины работающих порой сводило в ознобе. Мгновенная дрожь пронизывала тело, как электрический разряд, глаза вылезали из орбит, люди всей грудью глубоко вдыхали жаркие струи воздуха.
Доктор Василев целые дни проводил в своей маленькой амбулатории. В расстегнутой на груди рубашке, усталый и вспотевший от бесконечных осмотров терпеливых, каких-то сникших больных, он отдыхал только вечерами, чувствуя себя вновь молодым, бодрым, довольным своей работой. Поскольку все учителя на лето разъехались, в том числе и молодая учительница, на закате он один выходил из села и, то и дело останавливаясь перекинуться словечком с встречными, шел к новой часовне святого Петра. У трех вязов и под навесом земля была вытоптана, разворочена и покрыта мусором. У родника образовалась лужа. На ступеньках валялись обрывки газет, бумага, тряпки, яичная скорлупа, хвостики от зеленых груш, огуречная кожура, шкурки от сала… Пахло навозом, чем-то гнилым и затхлым.
Доктор смотрел, морщился, укоризненно и сердито качал головой.
— А что же будет дальше, когда созреют арбузы, дыни и груши! — ворчал он про себя.
Все же надо было что-то делать, принимать меры, обратиться куда следует. Иначе этот источник станет рассадником болезней…
На следующий день из окна амбулатории доктор увидел, что староста собирается куда-то ехать.
— Куда? — крикнул доктор.
— В город.
— Зайди ко мне, когда вернешься.
Староста кивнул, возница отпустил поводья, и кабриолет загремел по неровному покрытию шоссе.
Вечером староста зашел в амбулаторию. Доктор стал говорить, что пора что-то делать с этим источником, а то все может случиться.
— Подождем еще немного, а там посмотрим, — равнодушно ответил староста.
— А чего ждать?
— Слушай, доктор, не впутывай ты меня в это дело, — откровенно начал староста. — Уже скоро, на Петров день, состоится торжественное освящение часовни, наши богачи пригласили начальника околии и других видных людей, а ты заставляешь меня принимать меры!
— Иными словами — боишься за свою должность?
— Боюсь, а как же мне не бояться? Ты молодой, ты врач. Если завтра тебя выгонят, разобьешь палатку и будешь зарабатывать себе на хлеб, а мне что делать, если меня турнут? К тому же ты холостой, никаких обязанностей, свободен как птица, только о себе и думаешь, а у меня жена и ребенок на шее…
— Не понимаю, почему тебя могут прогнать со службы? — развел руками доктор.
— Будешь на моем месте — поймешь! — с нажимом произнес староста.
— Ты ведь заботишься о здоровье народа… — попробовал было снова доктор, но староста остановил его решительным движением руки.
— Каждый мне скажет, что это не мое дело. Ты заботься, это твоя работа, а я тебе обещаю полную поддержку! — сказал староста, нервно достал сигарету и, стукнув ею по крышке коробки, зажег дрожащими пальцами. — У меня и без того полно обязанностей. Если я вздумаю их выполнять, то со всеми перессорюсь… Я серьезно тебе говорю — со всеми.