Ходил туда и молодой священник отец Стефан. Хоть он и жил на другом конце села и в корчму Мисиря ему было не по пути, он регулярно посещал ее. Он считал, что первые люди села должны дружить между собой. А к первым людям он причислял самого себя, старосту, сборщика налогов, бывшего учителя и депутата Килева, рисовода Тодора Гатева… Старого священника отца Иордана, окончившего духовное училище в Бачковском монастыре, и фельдшера Пею, побывавшего на каких-то медицинских курсах во время первой мировой войны, он не относил ни к интеллигентам, ни к первым людям села, но считал возможным дружить и с ними. Особенно любил отец Стефан тереться среди всякого начальства. Он вел точный учет того, где, когда, с каким начальником познакомился. И не упускал случая к месту и не к месту похвастаться каким-нибудь новым знакомством. Любимым его выражением было: «Мы, интеллигенция…» Молодежь села подымала его на смех, звала его «Мы, интеллигенция». Отец Стефан ходил по улицам гордо, широкими шагами, как-то по-особенному взметая полы своей длинной рясы. В корчму входил, как в свое собственное владение, остановившись на секунду-две в дверях и окинув высокомерным взглядом сидящих за столами и беседующих крестьян.
Дед Фома, сидевший по большей части у приемника, при виде молодого священника весь сжимался от отвращения. Мысленно он называл его «отцом Чваном». Завидев, его, он каждый раз, слегка отвернувшись и махнув рукой, произносил:
— Анафема!
В одно воскресное утро дед Фома ждал, когда можно будет отправить буйволицу в стадо и потом пойти в корчму Мисиря узнать новости. Чтоб не сидеть сложа руки, он взял скребницу и стал чистить большое кроткое животное. Буйволица охотно подставляла шею, жмурясь от наслаждения на сильном ярком летнем солнце, уже плывущем над сельскими вязами.
Старик причесал гребнем широкую спину животного, бока, ляжки и стал было обирать хвост, когда внук его, сын дочери, Анго, вбежал во двор и остановился, тяжело дыша.
— Дедушка, война! — крикнул он, еле переводя дух.
— Какая война? — не глядя на него, равнодушно спросил старик, прекрасно знавший, что идет война и что Болгария тоже послала войска в разные районы.
— Германия объявила войну Советскому Союзу! — воскликнул паренек вне себя.
— России? — старик повернулся к внуку, опустив руку со скребницей…
— России.
Дед Фома улыбнулся презрительно.
— Что ж, пошалили по свету швабы, ну, а теперь — нашла коса на камень!
— Но немцы наступают… — возразил Ангел, запинаясь от волнения.
— Чего? — Старик наклонился вперед, нахмурившись.
— Немцы наступают, говорю… — растерянно повторил паренек.
— Это кто же тебе сказал, осел ты этакий? — с дрожью в голосе спросил дед Фома, гневно сверкнув глазами. — Брысь отсюда, а то как дам!..
Паренек отступил на шаг, не сводя глаз с деда.
— Да я что ж… я так… — смутился он.
— Чтоб я больше от тебя таких слов не слыхал! — строго и грозно покачал головой старик. И презрительно процедил: — Наступают! До сих пор никому еще не удавалось в Россию вступить. И не родился еще тот, кто вступит на русскую землю…
— У радиоприемника… в корчме Мисиря… пропасть народу собралось… — попробовал объяснить Анго, но дед Фома замахнулся скребницей, и паренек скрылся в доме.
Вскоре он был уже на улице и вместе с другими ребятишками, ждавшими его, мчался к корчме Мисиря слушать радио. Он сообщил новость и Манолице. Она вышла во двор и остановилась у лесенки, встревоженная, но еще сомневающаяся. «Может ли быть… вчера еще… никому в голову не приходило… Ни в газетах ничего, ни по радио», — думала она. Но сердце подсказывало ей, что это правда и что дети ее теперь прямо под огнем. Собравшись с мыслями, она поняла, что, может, немцы в самом деле напали на Россию. Стали понятными аресты коммунистов, заключение мужа в концлагерь, преследование Томю, постоянные полицейские обходы по деревням. Ей захотелось поделиться своими мыслями и страхами со стариком, но он сосредоточенно расчесывал буйволицу, будто и ничего не случилось. «Как ребенок», — подумала Манолица, пошла на кухню и принялась чистить фасоль на обед.