Все молча прослушали сообщение и молча разошлись.
Ушел домой и дед Фома.
— Ну, что? — встретила его Манолица тревожно.
— Чепуха! — махнул рукой старик с таким видом, словно кто-то хотел разыграть его, но не вышло. — Чепуха и бредни.
— Война?
— Ну, война. А что? — ответил он с притворной наивностью.
— Война между Германией и Россией? — настаивала Манолица, устремив на него нетерпеливый взгляд.
— Говорят, да.
— А ты сам не слыхал?
— Слышал.
— Ну как? Дерутся?
Вдруг старик разразился.
— Что они мне рассказывают! — замахал он руками. — Немцы наступают на Россию! Ишь ты! А русские сидят сложа руки, винцом угощать их собираются? Держи карман шире! Никто еще не вступал на русскую землю! — решительно заявил он. — А коли немчуре этой удалось войти, зададут ей жару!
— Так по радио передавали? — спокойно спросила Манолица.
— Радио! — еще пуще обозлился дед Фома. — Чье радио-то? Мисиря.
Манолица добродушно улыбнулась.
— Радио передает то, что ему скажут, — сказала она и ушла в дом.
Дед Фома сел на дышло тележного передка и понурил голову. Все эти толки по радио показались ему каким-то мороком. Германия одолевает Россию! Когда это было и когда будет? Старик помнил: и в прошлую войну вот так же превозносили германскую силу. И тогда, как теперь, газеты писали, что самые сильные пушки — германские. И опять, как тогда, вспомнил старик слова Степана, что самые большие и сильные пушки отливают в Туле… Вспоминая о Степане, дед Фома всегда вспоминал о страшной русской артиллерии, которую видел своими глазами, о казацкой кавалерии и ощетинившемся лесе пик, на который поглядеть — так волосы дыбом становятся. Нет, на свете нету такого народа, который переборет русскую силу.
Вот почему старик не верил ни радио, ни газетам.
За обедом он заметил, что Манолица в большой тревоге. Для похлебки она вместо ложек разложила на стол вилки, и, так как дети стали над ней смеяться, она на них накричала. Она думала о муже, о Томю, о Косте. Где они? Что с ними теперь? И что будет?
От Манола давно не было писем, но ему регулярно посылали посылки. И может быть, оттого что Манолица знала, где он, за него она не так боялась. Главным мученьем был для нее Томю. Где он скрывается? Кто за ним ходит? А Коста, как и отец, любил шутки и присылал длинные веселые письма.
Приехали двое Томювых ребят из Софии. Но они не поладили с ребятами ее дочери. Манолица, все еще потихоньку плакавшая о погибшей дочке, маленько избаловала своих осиротелых внучат. А те, что приехали из Софии, были самостоятельные, суровые, непокорные, смелые. Некоторое время дед Фома старался за ними присматривать и мирить обе стороны, но в конце концов предоставил им ходить куда вздумают и делать что хотят.
В дни страды село замерло, опустело. Редко-редко, когда по улице простучит телега или бесшумно пройдет женщина с харчами для жнецов. По будням корчмы и кофейни стояли пустые. Туда заходили только члены общинного совета да другие служащие. Лишь вечером в корчму Мисиря забегали пропыленные, усталые мужики — послушать радио. Просматривали они там и газеты, которые Мисирь, как только началась война на востоке, стал приносить регулярно и раскладывать по всем столам. Если кто начнет читать, но, не имея времени дочитать до конца, заторопится, Мисирь совал газету ему в руки.
— Возьми, возьми, — говорил он любезно, приветливо. — Я уже прочел, она мне не нужна.
Как-то в четверг Манолица пошла с детьми в поле жать, а дед Фома остался дома один. Без маленьких озорников, которые целый день кричат и носятся по двору, старику стало совсем тоскливо на душе. Попробовал он взяться за то, за другое, но в конце концов не выдержал, пошел к Мисирю.
Под тяжелой лозой, покрывающей густой тенью весь мощеный двор перед корчмой, расположились несколько членов общинного совета и служащих. Разморенные жарой и раскисшие от безделья, они сидели, отвалившись в разные стороны, зажмурившись, с потными шеями. Стол перед ними был заставлен рюмками. В цинковом ведре у стены торчали изогнутые горлышки двух графинов с водкой, погруженных в лед. В одном из графинов охлаждалась особой крепости сливянка с травами — «Мисирев эликсир», по выражению Килева, в другом — старая старозагорская анисовая, которую Мисирь вынул по случаю хороших сообщений с Восточного фронта. Опершись на скрученный толстый ствол лозы, на стуле восседал отец Стефан. Ряса расстегнута и распахнута. Только что принесли вчерашние газеты, и он во всю ширь развернул «Зору».
— Ба-ба-ба! Какие чудеса! — промолвил он, слегка сдвигая со лба камилавку, — От одних заголовков волосы дыбом встают.