Однако вскоре стало ясно, что турецкая часть бежала от русских войск, которые уже заняли Пловдив. Здесь турки собирались дать отпор русским, наступающим по шоссе на Хасково и Эдирне.
Крестьян била дрожь и от радости, и от страха. Многие опасались, что турки с отчаяния погонят жителей вместе с собой аж в Анатолию. Мало ли болгарских женщин и детей они угнали со Стара-Планины! Часть этих несчастных, чудом спасшихся от башибузукских ятаганов, разместили в Араповском монастыре «Святая Неделя». Молодые женщины и девушки не выходили из дома, чтобы не попасться на глаза солдатне.
Но турецкие офицеры и солдаты были так изнурены и подавлены, что им было не до бесчинств в болгарских домах. Не успев еще как следует расположиться в селе, они начали укреплять позиции, выставили пушки и стали ждать. А грохот уже доносился со стороны Станимаки, видно, там уже схватились русские с турками. Военные власти запретили болгарам выходить из села. Этот приказ озадачил заговорщиков.
— Припекло их! — со злорадством сказал Шарап. — Посмотрим, что будет.
— А может, попробуем пробраться к братушкам? — спросил Димитр.
Он не ждал ответа. Вопрос его прозвучал как призыв к выступлению.
Решили в ту же ночь спуститься вниз сквозь колючий кустарник, обойти посты и добраться до русских войск.
Разведав обстановку, они незадолго до полуночи по двое выбрались из села. Шарап и Гочо пошли первыми. За ними, взяв немного влево, двинулись Запрян и Русин. Вправо свернули Димитр и Грозю. Зная своенравный характер младшего брата, склонного к неожиданным выходкам, Димитр не решился оставить его с другими.
Первая двойка наткнулась на турецкий секрет. Шарап и Гочо даже не успели взяться за оружие, как их окружили, связали и отведи в штаб. Остальные собрались в условленном месте и оттуда сквозь хлеставшую их ночную вьюгу добрались до русских позиций. Они рассказали о расположении турецких войск в Караджиларе и пошли вместе с русским отрядом, который неожиданно напал на турок. Одних перебили, других взяли в плен, третьим удалось бежать. Были захвачены и пушки, которые так ни разу и не выстрелили. В Караджиларе они узнали о судьбе Гочо и Шарапа. Их куда-то увели, но куда, никто не знал.
Шарап признался во всем и выдал Гочо. Еще на рассвете их увели в Дервент, чтобы допросить близких Гочо. Сам Гочо молчал, глядел исподлобья на тех, кто вел допрос, и лишь сопел, сплевывая сквозь зубы густую, липкую слюну.
8
Русские войска остановились в Папазлие. Жители Дервента всю ночь не спали. Старухи крестились перед иконостасами и молили бога сохранить народ от беды и сечи в эти последние часы рабства. Все надеялись, что уже утром русские войдут в село. Чего им медлить, ведь от Папазлия всего два часа ходу!
Турецкие военные на постоялом дворе Ставраки собирали вещи. Молодой мюлязим терялся в догадках и нервничал. Приказа об отступлении не было, и он в любую минуту мог попасть в плен к московцам. В другом месте он бы выкрутился, но здесь, где он перевешал столько невинных людей, ему несдобровать. И он ругал на чем свет стоит пашей, которые проносились мимо верхом и в экипажах, бежали в Стамбул, а ему приказали стоять на месте. Почему?
Но русские не появились, и село проснулось в трепете и страхе. Никто не смел высунуть голову. Люди покорно ждали либо смерти от турецкого ятагана, либо свободы от русского штыка. Никто не знал, какая участь уготована им в эти новогодние дни.
А по шоссе через село текла жалкая вереница турецких беженцев. Тощие, окоченевшие от холода волы из последних сил тянули перегруженные повозки. В повозках лежали больные турчанки, замерзшие дети, посиневшие старики в чалмах. Более молодые и крепкие помогали волам или же плелись по обочине. Когда волы скользили на обледенелом шоссе и падали, не в силах двигаться дальше, их распрягали, оттаскивали повозки в сторону и бросали их на произвол судьбы под холодным и жутким небом. При въезде и выезде из села сгрудилось много таких повозок. С тщетной надеждой на помощь в них замерзали, скрючившись во сне, целые семьи…
На лугу пониже села раскинулся сущий лагерь смерти. Там и сям кое-кто пытался развести костер, но весь хворост сожгли раньше, и им оставалось тупо и уныло глядеть на запад, откуда брели удрученные солдаты, бездушные, окоченелые, заботящиеся лишь о том, как бы самим унести ноги. Никто не собирался хоронить мертвых.
Но почему так медлят освободители? Дервентцы изнемогали от ожидания.